Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Я положил тетрадь на отдельный край стола, лицом вниз, и сказал себе, что прочту её после операции, от корки до корки, потому что сейчас на неё у меня не было права, злость такого калибра к столу не берут.

К часу ночи Зиновьева первой оторвалась от бумаг.

Она сняла очки, положила их на папку и посидела так, глядя перед собой, я знал этот взгляд, она так смотрела, когда цифры в её руках складывались в ответ, который ей не нравился.

— Илья, — голос у неё был слишком ровный. — Я много лет в лабораторной науке. Я читаю всё, что Империя публикует по Искре, открытое и закрытое, у меня допуск. Так вот, наука Империи не видит Искру на такой глубине даже сейчас. Сегодня, в наши дни, с нашим железом. А это написано двадцать лет назад, на бумаге, от руки. — Она подвинула ко мне журнал наблюдений, раскрытый на середине. — И посмотри на формулировки. Посмотри, как построены фразы. «Поток предпочитает», «канал устаёт», «Искра помнит русло». Учёный так не пишет, Илья, учёный пишет «наблюдается», «зафиксировано». Так пишет человек, который записывает под диктовку. Со слов того, кто видел это сам. Изнутри.

Семён поднял голову от своей стопки, посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня и ничего не сказал.

Я кивнул.

На дальнем краю стола, отдельно от прочих, лежала последняя папка, толще остальных, в твёрдом техническом переплёте, с литерой «Т» на корешке. Опись называла её коротко, техническая документация изделия.

Я потянул её к себе.

Папка открылась на общем виде, который я узнал.

Я видел это железо живьём, бункер под Эфесом, ложемент, контуры, кольцевые шины. Здесь оно лежало в чертежах, лист за листом, с размерами, допусками и спецификациями материалов. Первые листы были карандашными эскизами, последние, промышленным исполнением, тем самым, что стояло потом в литейном корпусе и пило город. Двадцать лет инженерной эволюции одной машины, подшитые в хронологическом порядке.

Читал я её как лекарь. И как сын.

Как лекарь я видел вот что. Контур отбора был построен вокруг живого канала Искры с точностью, которой не бывает у догадки. Геометрия ложемента повторяла узлы кровных привязок, те самые, со схем из соседних папок, повторяла до сантиметра.

Режимы были рассчитаны на суточный ритм Искры, машина брала на пике отдачи и отпускала в провале. Отдельным разделом шли терминальные режимы, поведение потока в момент смерти донора, окно, в котором Искра покидает тело, его длительность, фазы, и способ забрать её целиком в этом окне, не потеряв ни капли.

Десять страниц. С графиками.

Как ведёт себя Искра в момент человеческой смерти, не знает ни один живой человек. Это нельзя измерить прибором, нельзя увидеть глазами, которых у людей нет. Это можно знать единственным способом, стоять рядом в этот момент, много раз, века подряд, и видеть самому, изнутри той стороны, откуда на смертных смотрят духи.

Между разделами были подшиты рабочие листы, на них шла переписка, страннее которой я ничего не читал. Вопросы были написаны рукой Радулова, по существу, «куда уходит остаток при прерванном отборе», «почему канал донора А-1 восстанавливается быстрее расчётного», «допустима ли работа контура в момент сна».

Ответы были вписаны ниже. Той же рукой. Тем же карандашом. И другим слогом, который не спутаешь, длинные периоды, старые обороты, ни одного технического слова, и каждый ответ начинался одинаково, со слов «видел я». Мой отец записывал ответы за кем-то, дословно и даже почерк его на этих строках менялся, ложился теснее, торопился успеть.

А как сын я видел поля чертежей. На полях, карандашом, рукой Радулова, стояли пометки, и среди инженерных сокращений дважды повторялось одно и то же слово, «уточнено». Так пишут, когда задают вопросы. Эта машина десять лет разбирала мою мать по частям, стадия за стадией, по таблице, составленной заранее, и эту таблицу мой отец не вычислил. Ему её продиктовали.

Я закрыл папку и положил ладонь на переплёт.

Зиновьева и Семён смотрели на меня с того края стола и молчали. Договаривать в этом архиве было уже нечего.

Человек не мог спроектировать эту машину. Человек мог её только начертить, построить, выточить и подать напряжение. Знание, лежавшее в её основе, было нечеловеческим, включая десять страниц терминальных режимов, это знание кто-то приносил Радулову двадцать лет, лист за листом, ответ за ответом.

У Радулова был консультант.

И консультант этот не был человеком.

Глава 8

Из архива я вышел в четыре утра, во двор, холод был правильным решением, после сургуча и старой бумаги лёгким требовалось что-то чистое.

Двор Центра был тёмный. Самое холодное время, час до рассвета, снег скрипел под ногами. Фырк сидел у меня на плече и молчал.

Ррык вышел из тени здания. Огромный лев прошёл по снегу, не оставляя следов, остановился в трёх шагах и наклонил голову.

— Прости, лекарь, что без предупреждения. Новость не терпит. Я из Москвы, напрямую, и лучше ты услышишь её от меня, чем из привязи без толкования.

— Говори.

— Указ Обвинителя, по чрезвычайным полномочиям, оглашён этой полночью всем духам. Передаю дословно, — голос Ррыка встал на казённый лад, чеканя чужие слова: — «Все духи, связанным со смертными, обязаны явиться для дознания к Вратам. Срок явки, семь ночей с этого часа. Список первой очереди, Шипа, целительница. Айла, придворная. Ворон, вольный. Фырк, страж дома Лукумона. Не явившиеся в срок получают статус нарушителей Устава со всеми следствиями, до распыления включительно».

Фырк не шевельнулся.

— Толкование, — сказал Ррык. Он смотрел мне в глаза. — Это не бюрократия, лекарь. Они станут заложниками. Он бьёт точно, как бьёшь ты. У тебя забирают духов ровно под те ночи, когда ты будешь резать. Он оставляет тебя слепым.

Я стоял и складывал. Ответ у хирурга положено искать сразу, и первый ответ лежал на поверхности.

— Фырк остаётся под куполом, — сказал я. — Дом закрыт артефактом. Туда Змей не войдёт.

Разбивали они меня по очереди, пункт за пунктом.

— Пространство, — сказал Ррык. — Купол стоит над домом. Операционная, здесь, в Центре. Спрячешь стража под куполом, получишь стража в трёх километрах от стола в ту минуту, когда он будет нужен тебе рядом.

— Время, — сказал тихо Фырк. — Купол не отменяет срок, двуногий. После седьмой ночи я нарушитель. Навсегда. Купол станет мне тюрьмой пожизненно, шаг за черту и я вне закона в обоих мирах.

— Тактика, — продолжил Ррык. — Ему не нужно пробивать купол. Он бессмертен и терпелив, лекарь, ты видел, как он ждёт. Он ляжет кольцами за золотой чертой, у реки, и будет лежать. Год. Десять лет. Ему всё равно.

— И политика, — закончил Фырк. — Представь его на Совете, «Духи Лукумона прячутся от правосудия». Лучшего подарка ему не сделать. Пакт о нас порвут официально.

Молчание повисло во дворе. Из пасти Ррыка, клубами шёл пар, лев смотрел на жёлтые окна реанимации.

— Опротестовать нельзя, — добавил Ррык, упреждая вопрос, которого я не задал. — Мы смотрели втроём, с Альдо и со старейшей. Процедура чистая, Совет сам дал ему это право, любой протест сейчас разобьётся о параграфы, а протестующий уйдёт в списки следующей очереди. По этой дороге хода нет.

— Есть одно, — сказал он наконец. — Устав писан дотошно, там две стороны. Срок «семь ночей» означает любую из семи. Кто явится в седьмую ночь, закон не нарушил. Это не выход, лекарь. Это зазор, но законный.

Я развернул в голове календарь, ночи, окно Зиновьевой, листы протокола на моём столе. Цифры становились в ряд и упирались в одну неизвестную, без которой ряд не считался.

— Принял, Хранитель. Спасибо, что предупредил, — я посмотрел на Фырка, — Решать буду после одного замера. На рассвете.

Замер поставили на рассвете, по всем правилам метода: с контрольными точками, с фиксацией, без догадок.

Фырк снялся с моего плеча и взяв курс на восток вдоль трассы и ушёл в серое небо. Уговор был простой: остановка через каждые пять километров, по километровым отметкам, на каждой точке висеть и ждать моего захода по каналу. И последний пункт, на самый конец: несколько минут глухоты — значит, замер окончен, разворачивайся.