Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Платонов разрушил всё это за несколько дней.

Маршал оторвал взгляд от схемы и посмотрел на Бирмана, стоявшего у центральной консоли с видом человека, заранее знающего, что ему не понравится услышанный приказ.

— Отойди.

Бирман отступил в сторону без вопросов.

Маршал встал к пульту и положил руку на рунную панель управления энергетическим контуром. Пальцы привычно нашли нужные позиции — годы работы с техническими инструкциями и долгие беседы с инженерами Бастиона не прошли зря. Дитрих знал этот пульт так же хорошо, как свой меч. Система управления Бастиона имела многоуровневую защиту от несанкционированного вмешательства, однако командующий гарнизоном располагал доступом высшего уровня — тем самым, который позволял делать с крепостью всё что угодно. Создатели системы исходили из того, что хозяин Бастиона не захочет уничтожить собственную крепость, но сама такая возможность технически существовала.

На панели загорелись последовательные индикаторы.

— Маршал?.. — настороженно произнёс Зиглер за его спиной.

Дитрих уже знал, что скажет. Что-то нейтральное. Что личный состав может отойти в западное крыло. Что их дальнейшее присутствие в зале управления нецелесообразно. Что-нибудь такое, звучащее как приказ о передислокации, а не как то, чем являлось на самом деле. Он мог сделать так, чтобы люди вышли из зала с ощущением важного поручения, а не приговора, и поняли бы правду уже потом, когда менять что-либо будет поздно. Формулировка уже выстраивалась в его голове. Зиглер, Гольшанский, Бирман — никто из них не заподозрил бы обмана раньше, чем счёт пошёл бы на секунды.

Он остановился.

Потому что понял, что не хочет этого делать.

Не из сентиментальности. Зиглер и Гольшанский поддерживали его, когда это было опасно, и шли за ним, не задавая лишних вопросов. Они заслуживали знать правду. Не потому что знание как-то им поможет, это не так — они просто не успеют убежать, а потому что человек вправе встретить свой финал с открытыми глазами, а не с завязанными.

— Бастион падёт, — произнёс маршал, не оборачиваясь. — Платонов уже внутри. Никто из наших его не остановит, — пауза была короткой, достаточной, чтобы слова улеглись. — Если он дойдёт до сюда, Бастион достанется ему. Если не ему, так белорусам. Если же ливонцы завтра увидят открытые ворота, Минск получит фон Рохлиц. Ни один из этих исходов меня не устраивает. Бастион не достанется никому.

Зиглер долго молчал. Потом, негромко отозвался:

— Понял. Пойду тогда проведаю старого друга.

Комтур четвёртого капитула хлопнул фон Ланцберга по плечу и направился на выход, безмятежный, будто ему не сообщили, что всему Ордену вскоре суждено погибнуть.

Гольшанский не сказал ничего. Стоял с мёртвым лицом человека, переваривающего то, что невозможно быстро переварить.

Реакция инженеров была совершенно иной. Один из них, молодой парень, с въевшейся в ладони смазкой и выражением лица человека, который провёл годы в подвале, разрабатывая то, за что снаружи могли повесить, обернулся к Бирману. Что-то спросил вполголоса. Тот ответил тихо.

— Вы не можете так поступить! — выкрикнул блондин, и голос у него сорвался на полуслове. — Мы работали на вас! Мы вам доверяли! Вы обещали, что всё будет иначе, что мы построим что-то, а не… Вы не можете просто!..

Он не договорил. Поток слов иссяк раньше, чем закончилась ярость, и тогда он просто развернулся и побежал к выходу. Не оглядываясь, ударившись плечом о дверной косяк.

Дитрих его не остановил.

Генераторы внизу отозвались изменением тона: гул стал выше, набирая обороты, которые никто из создателей никогда не закладывал в рабочий режим.

Конрад фон Штауфен верил в этот город — не как в технологию, а как в символ. Верил в то, что запечатанные цеха таят что-то скверное, опасное и требующее изоляции. Он ошибался в этом так же последовательно, как ошибался во всём остальном, что касалось машин и их производства. Дитрих никогда и не разделял его убеждений, однако эту цельность искренне уважал: старик был неудобен именно потому, что никогда не врал ни себе, ни другим. Гранд-командор заслуживал иной смерти — достойнее той, что его настигла.

Перегрузка добралась до первой критической точки, и потолок над головой несильно вздрогнул. Где-то в глубине здания что-то лопнуло с коротким металлическим треском.

Может, с того света Конрад и простит его за то, что ученик перечеркнул всё, чему учитель посвятил жизнь. Может, взрыв хотя бы отчасти искупит поступок Дитриха: Бастион не достанется никому, и то, что Гранд-командор защищал до последнего вздоха, не послужит его врагам. Быть может, в этой симметрии скрывалось что-то, чему старик нашёл бы богословское объяснение.

Дитрих богословием не занимался. Таймер мерно отсчитывал секунды.

Дверь за спиной закрылась, и здание в тот же момент колыхнулось.

Дрожь шла снизу, из-под бетонного пола, из самих костей фундамента: долгая, низкочастотная, едва различимая ступнями. Словно что-то огромное набирало силу в глубине, перекачивая энергию с уровня на уровень. Я шагнул вперёд и почувствовал, как пол отвечает ногам лёгким жаром, таким, которому просто некуда выйти. Стены командного корпуса были насыщены металлом: арматура в бетонных плитах, трубы за облицовкой, кабель-каналы, балки перекрытий. Всё это я ощущал так же постоянно и привычно, как обычный человек ощущает ткань на коже — без усилий, всегда. И всё это стремительно нагревалось.

Процесс шёл не снаружи. Он шёл из генераторных блоков под землёй и сети проводников, разветвлявшихся вверх до самой крыши. Металл не просто грелся — он запасал. Напряжение нарастало слой за слоем, как давление в котле, куда продолжают нагнетать пар, не открывая клапана. Я не был технологом и не мог назвать точное название того, что происходит с энергоконтуром. Однако я чувствовал это каждым нервом: то, что сейчас копилось в металле Бастиона, должно было куда-то выйти. Рано или поздно. И когда выйдет, управлять этим уже никто не сможет. Даже я.

Дитрих что-то, чёрт возьми, сделал, и его следовало остановить.

Я развернулся и пошёл быстрее, затем перешёл на бег. Широкие коридоры командного корпуса, явно рассчитанные на нужды военного штаба, мелькали мимо. Скрываться больше не было смысла. Резерв после дракона, щита, уличных боёв и подземного перемещения изрядно просел, однако запас ещё оставался. Достаточный для того, чтобы провести этот разговор, но недостаточный для того, чтобы позволить себе ошибиться.

Внутреннее чувство вело меня вверх: энергетический узел, откуда расходились главные контуры, располагался этажом выше. Я не знал плана здания, но это не имело значения — тепловые сигнатуры металла сами указывали путь, как нить в лабиринте.

Главный зал нашёлся за третьей дверью в конце широкого пролёта. Я толкнул дверь и остановился на пороге.

Дитрих фон Ланцберг стоял спиной ко мне у длинной технической панели вдоль дальней стены. Доспеха на нём не было — белая рубашка, тёмные брюки, никакого оружия на виду. Пальцы лежали на панели, не двигаясь: он уже нажал всё, что ему нужно было. Зал за его спиной был достаточно просторный — рядами шли операторские пульты, с потолка свисали вентиляционные воздуховоды, по стенам тянулись трубы и кабели в металлической оплётке. Всё это я ощущал одновременно, как единое поле, и оно продолжало накапливать жар.

Маршал не обернулся.

Я не торопил его. Вместо этого открыл внутреннее зрение, которое видит не температуру, а магические потоки, и посмотрел на то, что происходит с энергоконтуром.

Картина была, мягко говоря, нехорошей.

Энергия шла по контурам в одном направлении: вниз и внутрь, к точкам концентрации, которые я инстинктивно расценил как накопители. Потоки нарастали, узлы насыщались. Это не была работа оборудования в штатном режиме. Мне не нужно было быть потомственным инженером, чтобы понять разницу между плановой нагрузкой и перегрузкой. Там, внизу, накопители заряжались сверх расчётной ёмкости. Когда они достигнут предела, разряд пойдёт не через управляемые каналы, а через всё, что окажется рядом: стены, перекрытия, оборудование — через весь Бастион разом. И на его месте останется оплавленный кратер.