Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Нет.

Киндяков расстегнул пиджак и промокнул платком лицо. Затем, чтобы выгадать паузу на размышления, отпил чая. По нему прямо читалось, что он не понимает, в какую сторону следует вести беседу дальше.

— Теперь послушайте меня, Максимилиан Платонович, — сказал я. — Самара мне не нужна, и вставать между вами и Аничковым я не собираюсь. Звал я вас по другому делу.

Он ждал, затаив дыхание.

— С двенадцатого мая мои наливные баржи больше не пытаются захватить, а сразу уничтожают. Подходят ночью, бьют по ёмкости издали, груза не берут и растворяются на реке. Трое моих людей уже сгорели заживо. Я думаю, что это вы. И поверьте мне на слово, в ваших же интересах убедить меня, что это не так.

Тишина держалась долго, а лицо собеседника пошло пятнами, когда он понял, что именно стоит на кону. И всё же, самоконтроль возобладал, и он сумел взять себя в руки.

Где-то ниже по течению работала машина сухогруза, и было слышно, как она меняет ход.

— Ваше Высочество, — выговорил наконец Киндяков, перейдя совсем уж на официоз, — позвольте предположить ещё раз. Допустим, есть человек, который планирует включить чужое княжество в свои владения.

Не перестаю поражаться умению современных дворян сформулировать любую пакость обтекаемым образом. Не «вести захватническую войну», а «включить чужое княжество в свои владения ». Смотри не перепутай… И не то что бы мне так уж претила идея подобной войны, ведь тысячу лет назад я и сам захватил добрых три четверти собственных владений таким образом. Просто вещи надо называть своими именами.

— Человек этот не хочет, чтобы о его затее знали раньше времени, — продолжил симбирский князь, — и оттого не двигает своих солдат, а нанимает всякую шваль, которой не жалко. И платит ей не деньгами, а соляркой, и не сам, а через посредника, от которого при необходимости тоже можно отказаться. Всё это делается с одной целью, чтобы в Содружестве на среднюю Волгу не смотрели вовсе. И вот такой осмотрительный человек берёт и жжёт баржи Великого князя, то есть своими собственными руками привлекает внимание Угрюма к происходящему на реке. Это похоже на трезвый расчёт?..

— Довод хороший. Вот только пока что это просто слова.

Он развёл руками и начал перечислять.

— Тогда посмотрите, кому эти пожары выгодны. Первое: мои караваны шли по той же реке и в те же ночи, что и ваши, и ни один не пострадал. Спросите в любой конторе на реке. Будь происходящее моей работой, я для отвода глаз спалил бы и пару своих барж. Иначе на реке сложили бы два и два раньше вашей разведки. Второе: страховщики подняли ставки для всех, кто ходит Волгой, и мой полис подорожал одним из первых. За горящие суда я каждый месяц плачу из своего кармана. Вы называете это выгодой?

— Ни первое, ни второе вас не обеляет. Караваны у вас были бы целы в любом случае: невиновному их жечь незачем, а виноватый просто пожалел денег на прикрытие. Второе значит ещё меньше. Надбавку страховщики взяли со всех, кто ходит по Волге, и с того, кто жжёт, тоже, если он хоть что-то возит. У вас три города и на подходе четвёртый, а подобная наценка против этого мелочь, о которой стыдно говорить. Вы доказали одно: вам это в убыток. Убыток не оправдание, Максимилиан Платонович. В убытках сейчас все прибрежные княжества.

Киндяков замолчал.

— Назовите сумму, — сказал он через минуту. — Любую. Я заплачу.

Платить он предлагал уже в третий раз за вечер, и ждать дальше стало нечего, потому что эта беседа стала мне в тягость.

— Да уберите вы свои деньги. Если баржи жгли вы, я даже армию собирать не стану. Домой вы просто не вернётесь.

Он не сказал ничего. Лицо у него осталось прежним, вежливым и внимательным, а дыхание сбилось, и правую руку он убрал со стола на колено. Взвешивал он, надо думать, не мои слова, а чужие судьбы: и белгородского князя Юсупова, погибшего в прямом эфире, и воронежского Дашкова, оставшегося с контрибуцией и без уже почти захваченного княжества. Счёт у него вышел коротким.

— Я не жёг ваши баржи. Клянусь!

Первый раз за вечер он сказал что-то без «допустим».

— И штурма Самары не будет. Не будет вовсе, ни в этом месяце, ни в следующем. Своего хлеба у Аничкова нет, а всё, что через него поступает, приходит по воде. Лодки мне нужны не для драки. Они стоят на реке затем, чтобы к Самаре по воде не приходил груз. К июлю его сместят собственные бояре, и они придут ко мне сами, и я возьму город без единого выстрела.

Он перевёл дыхание.

— И боялся я не Аничкова, Аничков мне не страшен. Я боялся, что в Угрюме посмотрят на среднюю Волгу раньше срока и вся моя работа кончится ничем. Вы на неё теперь и обратили внимание. Из-за того, кто жжёт ваше горючее, я получил ровно то, чего…

Я ему почти поверил, и «почти» меня не устраивало. Проверка его слов заняла бы недели, а трое моих людей уже погибли.

— Максимилиан Платонович, — перебил его я.

Он поднял голову, и я добавил в голос Императорскую волю, не повысив его.

— Вы уничтожали мои наливные баржи?

— Нет, — слова вышли раньше, чем он успел решить, отвечать ли.

— Знаете, кто это делает?

— Нет, — второй ответ дался ему тяжелее первого. Губы он разлепил через силу, как человек, которому чужая рука залезла в глотку, и на висках у него выступил пот.

След от Киндякова не тянулся никуда, оборвавшись впотьмах.

— Забудьте последнюю минуту. Её не было.

Он моргнул и договорил слово, на котором я его оборвал.

— … избегал.

— Верю, — сказал я. — Вы смогли меня убедить.

Молчали мы недолго. Двое сидели на общей реке и считали одно и то же: сколько на ней ещё осталось места для всех заинтересованных сторон. Он забирал землю хитрыми схемами, я — иначе, и когда-нибудь нам предстояло сойтись, но уже без стола между нами. Однако сегодня этого не хотел ни он, ни я.

— Симбирск не помешает Угрюму в устье Волги, — произнёс он наконец. — Что бы вы ни задумали. Если ваши войска пойдут вниз мимо моих владений, они пройдут их так, будто нас там и вовсе нет.

— Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял.

— Этого довольно.

Союзом ни один из нас это не назвал. Мы оба понимали, что срок жизни у этой договорённости ограниченный. Киндяков поднялся, застегнул пиджак и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сухим и крепким, как у человека, привыкшего таскать не только лишь бумаги.

— Позвольте напоследок ещё одно предположение, Ваше Высочество. Про вас говорят, будто вы умеете спрашивать так, что не соврёшь. Я весь вечер этого ждал и, признаться, готовился. Так и не понял, почему вы не стали…

— Досужие сплетни, — отмахнулся я.

— Так и думал, — согласился он.

У сходни он обернулся.

— Прохор Игнатьевич, тот, кто на вас нападает, знает эту реку лучше вас.

— Ему это не поможет.

Теплоход отчалил, развернулся по широкой дуге и пошёл вверх. Полоса дыма ещё долго лежала на воде, а я стоял у поручня, пока её не размыло.

Общий пожар на реке разоряет всякого, кто с неё кормится, и в этом Киндяков оказался прав, но пожара как такового не было вовсе. За май на Волге случилось пять таких нападений, и три пришлись на мои караваны. В те же ночи по тому же маршруту прошли десятки чужих судов и дошли невредимыми. Два оставшихся случая вполне могли стать отвлекающим фактором.

Если так, выходило, что жгут не реку, а меня одного. Противнику требовалось, чтобы движение по Волге не прекращалось, совсем как Киндякову.

Это не сужало круг подозреваемых, но это меняло саму постановку вопроса. До сих пор я искал того, кому выгодна вставшая река, а такого на Волге не имелось вовсе. Теперь искать следовало того, кому выгодно, чтобы по реке ходили все, кроме меня.

И искать их следовало вниз по течению. Право преследования ватажников я вытряс из пяти князей, начиная с камышинского, и на бумаге оно накрывало всё, от Балакова до Царицына. Ниже его бумага теряла свою силу, а уходили они каждый раз именно туда, и в тумане даже ворон терял их из виду. Я выторговал себе право ровно там, где оно было мне нужнее всего.