Не твоя жертва (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Дома. Слава всем темным богам...

Он занес ногу, чтобы выбить дверь одним ударом, но та скрипнула и распахнулась сама, прежде чем он успел что-либо сделать. На пороге стояла дряхлая, сгорбленная фигура. Старая Марфа. Ее лицо было изборождено глубокими морщинами, как карта забытых времен, но глаза... Глаза были черными, пронзительными, как у молодой совы, и светились странным, неземным знанием. Они впились в него, затем скользнули к бледному лицу девушки на его руках.

— Заноси, — бросила сухим и жестким тоном, как осенняя ветка. — Кровать в горнице. Быстро.

Он пронесся мимо нее, не замечая убогой обстановки, запахов сухих трав и земли. В маленькой, чистой комнатке с единственной узкой кроватью он бережно, почти с благоговением, уложил Лену на грубое, но чистое лоскутное одеяло. Бледность ее лица в тусклом свете керосиновой лампы казалась зловещей.

— Что с ней? — вырвалось у него, голос хриплый от напряжения. — Почему кровь? Откуда?

— Выметайся, Альфа, — ее тон не оставлял сомнений.

Это был не просьба, а приказ. Арман вздрогнул, ошеломленный. Никто! Никто в его жизни не говорил с ним так. Никогда. Он знал Марфу с детства, она пела ему колыбельные, лечила его ссадины. Но этот холод, это неуважение к его статусу, к его власти...

— Да как ты смеешь?! — зарычал он, делая шаг к ней, ярость вспыхнула в ответ на страх. — Я задал вопрос! Отвечай!

Старуха повернулась к нему. Ее черные глаза сверкнули. В них не было страха. Была лишь древняя, глубокая усталость и непреклонность.

— Если ты не выйдешь за порог этой горницы сию же секунду, — произнесла она четко, разделяя каждое слово, — я не прикоснусь к ней. Клянусь костями предков. Выбирай.

Угроза повисла в воздухе. Арман замер. Его желтые глаза бешено метались между лицом шаманки и бледным, как полотно, лицом Лены. Он видел едва заметное движение ее ресниц, слышал слабый стон. Время остановилось. Он был Альфой. Он мог сломать эту старуху пополам. Но он не мог заставить ее лечить. Волк внутри выл от бессилия.

— Если она умрет... — проговорил он низким голосом, как скрежет гробовой доски, — я спалю эту избу. И тебя в ней. Заживо. Костлявая карга.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел, хлопнув дверью так, что стены избушки задрожали. Стоя на пороге, он услышал за дверью звук: острый, металлический. Звук ножа, разрезающего ткань. Работа началась.

Эта ночь стала для него бесконечным адом ожидания. Он метался по крошечному двору, как зверь в клетке. Десятки раз порывался ворваться внутрь, отшвырнуть старуху и самому... самому что? Он не знал. Его останавливал лишь ее ледяной приказ и собственный парализующий страх сделать что-то не так. Сигареты кончились быстро. Он курил одну за другой, пока не осталось ни одной, а во рту не стало горько и сухо. Нервы были натянуты, как тетива боевого лука, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Егор звонил несколько раз. Настойчиво. Его можно было понять: он нашел в кабинете Армана полуживого, истекающего кровью пленника. Хорошо, что не добил сразу.

Скрепя сердце, сквозь стиснутые зубы, Арман отдал приказ по громкой связи:

— Залатать. Держать живого.

Убить можно всегда. Сейчас... сейчас было не до него.

Рассвет застал его стоящим у покосившегося плетня. Первые холодные лучи солнца осветили сонную деревеньку — несколько изб, дымок из труб, знакомые с детства тропинки. Он вдруг вспомнил, как бегал здесь щенком, в облике волчонка, по этим лесам и полям. Тогда все было проще. Чище. Не было этой давящей, удушающей ответственности, что свалилась на его плечи вместе с креслом главы клана. Он жаждал этой власти. Грезил о ней. А добившись... обнаружил, что она выжгла в нем что-то важное. Все его юношеские стремления, идеалы, светлые, пусть и наивные идеи о справедливости и силе клана рассыпались прахом перед реальностью грязи, предательств и бесконечной борьбы. Он очерствел. Ожесточился. Стал жестоким до садизма. Стал играть в Бога, разбрасываясь чужими жизнями, ломая судьбы, не задумываясь о цене.

Была бы у него душа...

От воспоминаний о том, скольких он уничтожил, скольким сломал жизнь, он бы сошел с ума. Арман горько усмехнулся в предрассветной тишине. Но души, кажется, у него не осталось. Лишь жалкий, иссохший огрызок, неспособный ни на что, кроме ярости и обладания. И как в эту пустоту вместилась эта хрупкая, упрямая человеческая девчонка? Как она умудрилась пробудить в нем этот дикий, всепоглощающий страх? Этот инстинкт, который был сильнее разума?

Дверь избушки с протяжным скрипом открылась. Марфа стояла на пороге. Лицо ее было усталым, осунувшимся, но в черных глазах горел холодный, недобрый огонь. Она смотрела на своего Альфу не с почтением, а с нескрываемым презрением и горечью.

— Темные и светлые боги были милостивы к тебе, Арман, — начала она, и голос ее звучал как погребальный звон. — Несмотря на твои грехи, они даровали тебе в пару женщину стальной воли. И даровали двойноеблагословение — двух волчат под ее сердцем, — она сделала паузу, давая словам врезаться в него, как нож. — А ты... ты не оценил их дар. Ты растоптал его. Своими подозрениями. Своей яростью. Своей меткой, что душит ее и детей, как удавка, потому что ты не умеешь любить, только владеть!

— От нее пахнет другими волками! — вырвалось у Армана, последний бастион его ярости и ревности. Но голос дрогнул.

— Твои волчата, глупец! — Марфа почти закричала, тряся перед ним костлявым пальцем. — Они защищают свою мать! Их сила, их инстинкт! Они пытаются скрыть ее от угрозы — от твоей же слепой ярости! Раз ты не можешь дать ей защиты, они дают ее сами! А твоя метка... она болит, Арман. Она жжет ее изнутри, потому что ты душишь связь своей злобой! Ты душишь их всех!

— Волчата?.. — Арман замер. Словно гром грянул среди ясного неба. Его разум, еще секунду назад кипящий оправданиями, вдруг опустел. Огромная, непостижимая тяжесть обрушилась на него. Глаза, налитые безумием в прошлое мгновение, расширились от шока, от ужасающего, ослепительного прозрения. — Д... ва?.. — прошептал он и сорвался.

Вселенная сузилась до одного невероятного, оглушающего слова.

Волчата.

21 Обреченность

Слова шаманки повисли в предрассветном воздухе, тяжелые и неумолимые, как надгробный камень. Арман стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью дороги. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир сужается до леденящего ужаса прозрения.

— Что... что значит "душу ее своей меткой"? — прозвучало хрипло, неестественно высоко, выдавая нервную дрожь, которую он тщетно пытался подавить.

Казалось, сама земля замерла, слушая этот разговор.

Старая Марфа повернула к нему свое морщинистое лицо. В ее глазах, казалось, отражались тени веков и знание, от которого стыла кровь.

— То и значит, Альфа, — прошептала она, и ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Ты видел, как разрослась ее метка? Как алый паук сплел свою сеть, переполз с загривка на шею, опутал ее хрупкую шею? Это не рост связи. Это твоя ярость, твоя неконтролируемая собственническая страсть, что выжигает ее изнутри. Твоя метка не оберегает — она душит. Как змея жертву.

Арман резко вдохнул, вспоминая причудливый, почти живой узор на бледной коже Лены. Он думал, это признак силы... Признак его силы над ней.

— Метка и должна расти! — выпалил он, цепляясь за обрывки знаний. — Чем больше метка, тем крепче связь! Ты сама мне говорила это, когда я был щенком!

Марфа медленно покачала головой. Горечь и жалость смешались в ее взгляде.

— Покажи мне свою метку, волчонок, — потребовала она вдруг, ее бледные, будто выцветшие на солнце глаза прищурились, впиваясь в него с пронзительной силой. — Или... у тебя ее нет?

Арман замер. Внутри все сжалось в ледяной ком. Он отвел взгляд, стиснув челюсти так, что кости хрустнули.

— На мне... нет метки, — выдавил он сквозь зубы.