Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Камера влетела в детскую секцию и легла на каталку. Иван. Плоская линия на мониторе, синева губ, и над мальчиком, одна девушка, уже сцепившая руки в замок над худой грудью.

— Начинаю массаж! — крикнула она в камеру, и первое нажатие пошло. — Считайте мне, штаб, я одна, все на приёме!

— Считаю, — я вцепился в стол и врубил тот регистр, в котором нет ни страха, ни усталости, только метроном. — Раз-и-два-и-три, глубже дави, на треть грудной клетки, не жалей. Кто-нибудь дал разряд? Дефибриллятор есть?

— Есть, привезли! — сестра вкатила тележку в кадр. — Заряжаю!

— Ритм на мониторе покажи. — Я вгляделся в прыгающую картинку. — Мелковолновая фибрилляция. Разряд четыре джоуля на килограмм, вес его знаете?

— Двадцать два! — Она уже лепила электроды. — Восемьдесят восемь на разряд, ставлю девяносто!

— Все от каталки. Разряд.

Тело мальчика подбросило. Линия дёрнулась в хаос и потекла ровной пилой.

— Синус! — заорал кто-то за кадром. — Синус пошёл!

— Не радоваться, работать. Массаж не бросать до устойчивого пульса на сонной, дыхание мешком, адреналин по протоколу готовь на случай повтора. — Я говорил, а руки девушки на экране делали ровно то, что я говорил

Она вжала два пальца в детскую шею и замерла, и эта секунда её замирания стоила мне года жизни.

— Есть пульс! — голос сорвался. — Есть, наполнение слабое, но есть, держится!

В кадр, разгоняя людей, влетел запыхавшийся Тарасов, пробежавший, судя по хрипу в динамике, весь манеж из конца в конец. Он навис над монитором, над каталкой, охватил картину одним взглядом старого реаниматолога и, отдышавшись, положил тяжёлую руку на плечо Аглаи.

— Молодец, девочка, — сказал он, и в его глуховатом басе было то, чего этой девочке, я видел это по её лицу, не давал за всю жизнь никто. — Чисто сработала.

Я отключил канал детской и остался перед погасшей половиной экрана. На второй половине беззвучно работал манеж. Я сидел и делал расчёт, который делать не хотел, сколько таких ночей выдержит город, если каждая забирает двести десять и чуть не забирает одного семилетнего мальчика с плюшевым зайцем. Считалось плохо. Выходил ноль.

Фырк перебрался с угла стола ко мне на плечо и сказал в ухо, тихо, без обычного ехидства:

— Слышь, двуногий. А заяц-то у пацана боевой. Третью остановку с ним держит и хоть бы шов разошёлся. Ты б его наградил, что ли. Зайца. Медаль ему, за выслугу.

— Награжу, — сказал я. — Дослужится до конца эпидемии, оба дослужимся, лично пришью ему орден.

— Вот это по-нашему.

К шести утра я вернулся в кабинет Грача, потому что недосказанная им за столом фраза жгла мне затылок все эти полтора часа, а такие фразы Грач говорит один раз и по делу.

Он ждал. На столе перед ним лежали два листа, выровненные по краю, Лена стояла в дверях, прислонившись к косяку, и уходить не собиралась. Я закрыл дверь.

— Показывай.

— Список первый, — Грач положил ладонь на левый лист. — Персонал, работавший в очагах первые восемь суток без защиты, пока комплекты не подвезли. Лекари, санитары, сортировщики, водители. Заболели сотни, почти каждый второй, что для незащищённого контакта ожидаемо, — он сдвинул ладонь. — Особая отметка, среди заболевших этого списка ни одного одарённого. Ни лекаря с искрой, ни студента-целителя, ни санитарки, у которой хоть капля. При том, что одарённых в этом персонале работало около четверти, и контакт у них был такой же, а часто и плотнее, они же тянули тяжёлых. Заболеть должен был каждый четвёртый из заболевших.

— Список второй.Новая волна. Эта ночь, — ладонь легла на правый лист. — Здесь наоборот. Первые сто случаев новой клиники, санитарка, два студента-целителя, сварщик с теплосетей, ещё, ещё. Одарённые. За девять суток болезнь не взяла ни одного человека с Искрой. За одну ночь пришла в первую очередь за ними.

Мы стояли над двумя листами, и дальше пошло то, что у нас с ним всегда идёт без предисловий, мысль в мысль, с полуслова.

— Биологический агент так не умеет, — сказал я.

— Не умеет, — подтвердил Грач. — Вирус не различает одарённость. Бактерия не различает. Токсин не различает. Я посчитал вероятность того, что признак «наличие Искры» распределяет заболеваемость случайно и вот так разворачивается за одну ночь на сто восемьдесят градусов, — он назвал число, длинное, с нулями после запятой. — Это ноль, Илья. В пределах машинной точности ноль. Ни один процесс, у которого нет цели, не даёт такой картины.

— Болезнь, которая читает анкету, — сказал я.

— Да, — сказал он.

И мы упёрлись. Я гонял контрверсии, одну за другой, а Грач рубил каждую цифрой.

Профессиональный фактор, одарённые работали иначе? Нет, контакт тот же, часто плотнее.

Дозовый, экспозиция разная? Нет, одарённые дежурили дольше.

Бытовой, живут по-другому, питаются, ездят? Нет, разброс по быту полный, объединяло их одно-единственное, и это была Искра.

Мы крутили два списка так и этак, ответ сидел в комнате, я его физически ощущал, рядом, но угол зрения был не тот, с этого угла ответ не читался.

Я замолчал и стал просто смотреть на два листа. Левый, заболевшие без единого одарённого. Правый, заболевшие, где одарённые впереди.

Я читал столбцы, вчитывался в фамилии, водил глазами вверх-вниз, и медленно ко мне пришло понимание, что всю эту ночь, все девять суток мы с Грачом, вся команда, весь штаб, весь город читали не тот столбец.

В шесть сорок плоский белый рассвет ударил в высокие окна штаба, и утренняя сводка легла на стол передо мной. Я на неё не посмотрел.

Я собрал по связи всех, впервые за ночь стянув все линии в один узел, Зиновьева из лаборатории, Тарасов и Семён с манежа, Державин из своего кабинета, Грач и Лена рядом, в комнате. Голоса были хриплые, вымотанные до дна, кто-то огрызался просто от усталости, и я их не торопил.

— Один вопрос каждому, — сказал я. — Отвечать быстро, не думая. Зиновьева. За девять суток у тебя в лаборатории, среди твоих людей, кто заболел из одарённых?

Пауза.

— Никто, — сказала Зиновьева. — У меня двое с искрой, оба на ногах.

— Тарасов. Из твоих целителей на манеже, из тех, у кого Искра, за девять суток до этой ночи, кто слёг?

— Да никто, командир, я ж тебе ночью первый и сказал… — Тарасов осёкся на середине.

— Семён. Средний персонал, сортировщики, санитары с искрой. За первую неделю?

— Ни одного, — тихо сказал Семён.

— Державин. В оцеплении, в комендатуре, маги и менталисты на постах, девять суток на заражённом периметре без всякой медицины. Потери от болезни?

Блокнот на том конце не шуршал. Впервые за все наши разговоры Державин молчал и в этом молчании я слышал, как до немолодого хозяйственника, а следом до Зиновьевой, Тарасова, Семёна, до каждого на том конце провода доходит то, что уже дошло до меня в кабинете Грача над двумя листами.

— … Ни одного, — сказал наконец Державин. — У меня на кордоне маги стоят с первого дня. Ни один не заболел. Я это… я это только сейчас услышал, как это звучит.

Кто-то в динамике выругался, коротко и с чувством, голосом Тарасова. Потом стало очень тихо, на всех линиях и в этой общей тишине пятерых вымотанных людей я обвёл взглядом кабинет, Грача над двумя листами, Лену в дверях, и сказал то, ради чего собирал перекличку.

— Девять суток мы спрашиваем, кто болеет. Ищем, что общего у больных, кроим город по их почеркам, гоняемся за возбудителем. Это неправильный вопрос, и мы девять суток отвечали не на тот, — я положил ладонь на левый список, на столбец без единого одарённого. — Спросите иначе. Спросите, кто не болеет.

Глава 9

Вопрос, заданный на рассвете пятерым вымотанным людям, к половине девятого стал задачей для всего города. Империя изобрела учёт. Гильдия заводила анкету на каждого одарённого с первой регистрации дара и вела её до могилы.

В личных делах лежали ранги, допуски, продления, и бюрократия, которую я неделю душил голыми руками, впервые повернулась ко мне полезной стороной. То, что нельзя измерить прибором, можно поднять по учёту.