Терминал щёлкнул. Я не трогал клавиатуру.
[ГОСТЬ: ЭЛЕОНОРА / КЛИЕНТ #114-GLAS]
[КАТЕГОРИЯ: БЛУЖДАЮЩИЕ КОЛЛЕКЦИОНЕРЫ]
[СТАТУС: НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]
[НАЧИСЛЕНО КАССИРУ: +5 000 ₽]
Пять тысяч за то, что я открыл дверь. В любой другой день жаба бы запела. Сегодня я смотрел на пять тысяч и видел под ними красные цифры, и цифры говорили «четыре ноль семь».
У меня было четыре минуты, чтобы придумать, что из этого можно выжать.
Варианты летели быстро, как сдача. Продать ей верхнюю половину твари? А, блин, этой половины уже нет, она в люке, и люк её принял и сказал «мало». Выменять у неё что-то для топки? У неё при себе наверняка было то, что горит. Память горит, терминал сам писал про топливо для генераторов. Если взять у неё хотя бы одну пластину, бросить в люк, может, реактор зачтёт за недостающий процент. Может, нет. Но попытка не пытка.
— Элеонора, — начал я. — У нас тут экстренная инвентаризация, и, честно говоря, есть позиция, по которой я готов рассмотреть встречное…
Она не слушала.
Я понял это по тому, как грани у неё на голове все разом перестали отражать меня. Они повернулись. Медленно, с тихим шелестом, вся мозаика лица развернулась мимо моего плеча, туда, где за моей спиной стояла Фина. Я почувствовал, как Фина перестала дышать. Пальцы на жилетке стали такими холодными, что ткань, кажется, захрустела.
Стеклянные руки поднялись. Осколки на предплечьях раздвинулись, как чешуя, и из складок кварцевого платья, откуда-то изнутри, где у неё не могло быть никаких карманов, она вынула шкатулку.
Горный хрусталь, мутный, молочный, размером с коробку из-под обуви. Тяжёлая, это было видно по тому, как она её держала, двумя руками, бережно. И сквозь стенки било сияние. Тёплое, золотое, густое, как мёд на просвет. Внутри лежали пластины, сотни, тонкие, как слюда, уложенные плотно, стопкой, и каждая горела своим оттенком жёлтого. В зале стало светлее. На потолке заплясали блики, и Толик за моей спиной перестал булькать.
Я никогда не видел столько «денег» сразу. Я даже не знал, что это столько денег, пока не увидел, как терминал сбоку выбросил строку без запроса: [ОБНАРУЖЕН ПЛАТЁЖНЫЙ ОБЪЁМ. ОЦЕНКА… ОЦЕНКА… ПРЕВЫШЕНИ�Е РАЗРЯДНОСТИ].
— Оставь свои глупости, мальчик, — сказала Элеонора, и в голосе теперь было не пять нот, а одна. Ровная. — Инвентаризация подождёт. Я пришла закрыть наш прошлый торг.
Она положила стеклянную ладонь на крышку шкатулки. Пластины внутри отозвались звоном, тихим, многоголосым, и я подумал некстати, что так, наверное, звучит детство, если его сложить в коробку.
— Тысяча лет. — она произнесла это без нажима, как называют цену за хлеб. — Тысяча лет безупречной дворянской памяти. Первые поцелуи в оранжереях. Триумфы. Утра, когда просыпаешься и знаешь, что всё хорошо. Детские сны без единого кошмара, тысячи ночей, ни одного крика. Это закроет любой твой долг, кассир. Любой. Выкупит павильон у твоего невидимого хозяина, и он скажет спасибо. Станешь богатым человеком по обе стороны стекла. По обе стороны чего угодно.
Четыре минуты. Три пятьдесят.
Она подняла вторую руку. Указательный палец, прозрачный, с острой гранью на конце, вытянулся мимо меня. Я не стал оборачиваться. И без того знал, куда он указывает.
— Я забираю Инвентарь номер два, — сказала Элеонора. — Целиком. Прямо сейчас.
Фина за спиной прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как у неё под лбом, который упирался мне в лопатку, что-то мелко вибрирует. Не дрожь. Что-то внутри.
Стеклянная чуть склонила голову набок, и в её гранях снова появился я. Один. Нынешний. С бейджиком и с лицом, на котором, видимо, было написано всё, что я сейчас считал.
— Пробивай чек, кассир.
