Накладная на Тень (СИ) - "Архимаг"

«УСЛОВИЯ ПЕРЕДАЧИ: Продавец доставку не осуществляет. Передача Объекта по накладной производится по месту его технологического базирования, лично в руки Покупателю».

Это была стандартная формулировка из курса логистики, третий семестр. Я писал её на контрольной с закрытыми глазами. Покупатель приезжает на склад и забирает сам. Магазин машины не гоняет.

«ОБРЕМЕНЕНИЯ: Покупатель принимает на себя все текущие технические задолженности и дефициты приобретаемого Инвентаря перед узлами конверсии торговой точки».

Строчка из любого кредитного договора. Её пишут мелко, внизу, и никто не читает, потому что в нормальном мире у швабры не бывает задолженностей.

Я нажал печать. Кассовый аппарат зажужжал, и из него поползла чековая лента, длинная, в полметра, с мелким шрифтом термопечати. Я оторвал её, разгладил ладонью на прилавке и развернул к Элеоноре, положив сверху стеклянный стилус из набора мультитула, чтобы не улетела.

— Ознакомьтесь. Три пункта, ничего лишнего. Подпись внизу.

Она склонилась над лентой. Грани на голове собрались плотнее, как собираются в объектив, и по бумаге пошли блики. Читала она медленно, с удовольствием человека, который любит, когда ему подносят документы.

Таймер в её спине мигал. Три ноль четыре.

Я вышел из-за прилавка.

— Куда ты? — спросила Лера одними губами.

— Кофе. — я уже снимал рожок с бока агрегата. — У нас контракт на тысячу лет не подписывают на сухую глотку. Традиция точки.

Чёрный Двигатель был ещё тёплый. Я провёл пальцем по латунной плашке меню, мимо капучино, мимо «Рафа с серой», и остановился на третьей строке. «Деповский лунго». Ниже, мелким курсивом, дефолтный состав: железнодорожные масла, взвесь креозота, тахикардия, тяжёлые металлы. Для кого это варили, я не спрашивал. Теперь знал.

Рожок встал на место со щелчком. Я нажал кнопку, и машина не вздохнула и не всхлипнула, а лязгнула, как сцепка на сортировочной горке, и внутри что-то пошло с низким гулом, от которого линолеум под подошвами мелко задрожал. Манометры поползли вверх не пузырями, а сразу чёрной жижей. Из трубы повалил пар с запахом шпал, разогретых на солнце, и мазута.

Струя пошла чёрная. Не кофейно-чёрная, а другая, с радужной маслянистой плёнкой поверху, как лужа на автобазе. Тяжёлая. Чашка под рожком стояла на блюдце, и когда напиток её заполнил, блюдце чуть просело под весом, я это видел.

Чашку я взял из ящика под машиной, из тех, что приехали вместе с ней. Тонкий белый фарфор, с золотым ободком, облезшим с одной стороны. Такие ставят в буфете на втором этаже, куда без галстука не пускают.

— Прошу. — я поставил чашку на прилавок, с краю, у самой черты, и чуть подвинул к ней блюдцем вперёд, как подают вино на пробу. — За счёт заведения. Персонально.

Элеонора оторвалась от ленты. Я ждал, что она откажется. Она была из тех, кто не пьёт из чужих рук. Но я поставил не стакан, а чашку из сервиза, и поставил её лично, и сказал слово «персонально». У неё внутри что-то сработало раньше, чем осторожность.

Прима сто сорок лет не получала подношений. Это было видно по тому, как грани на её руках дрогнули прежде, чем она протянула пальцы.

Она взяла чашку. Стекло коснулось фарфора с тонким звяканьем. Поднесла к тому месту, где у неё иногда проступали губы, и напиток ушёл внутрь. Не как в рот. Он просто впитался, втянулся в грани, в щели между осколками, и по её телу сверху вниз пошла волна. Прозрачный хрусталь на долю секунды потемнел, стал дымчатым, с металлическим отливом, как закопчённое стекло керосиновой лампы, и снова посветлел, но не до конца. Что-то в ней осело. Что-то стало плотнее.

Из её груди вырвался аккорд. Не нота, а полный аккорд, всеми сочленениями сразу, низкий и довольный.

— О, — сказала она. — О, кассир.

— Как вам?

— Тяжесть. — грани поплыли, выстраиваясь в выражение, которого я не видел у неё раньше. Удовольствие, почти детское. — Я сто сорок лет не чувствовала тяжести. Всё звенит, всё легко, всё насквозь. А это… — она провела ладонью по собственному предплечью. И осколки под ладонью отозвались не звоном, а скорее гулом, как дерево. — Это заземляет. Где ты такое взял?

— Поставщик привёз. Рад, что понравилось.

— У тебя сервис, мальчик, настоящий. Запомню.

Она поставила чашку на блюдце, и я заметил, как у неё под подолом, там, где к линолеуму прижимались стеклянные туфли, выступила тёмная плёнка. Маслянистая, едва заметная, в неоновом свете она отливала радугой.

Креозот. Он всегда выступает на том, что пропитал, и ему всё равно, шпала это или нога.

— Подпись, — напомнил я мягко.

Она взяла стилус. Он был стеклянный, из моего набора, но в её пальцах стал как родной, и когда она коснулась ленты, из него пошли чернила. Не чёрные. Прозрачные, с едва заметным сизым отливом. И там, где они ложились, бумага чуть стекленела, становилась жёсткой и гладкой на вид, как ламинированная.

Подпись вышла длинная, с росчерком через всю строку: «Элеонора». И что-то ещё, на языке, которого я не знал.

Терминал завизжал. Да, именно завизжал, как сигнализация на старой машине, высоко, на одной ноте, и экран залило красным. Зелёных букв не стало вовсе, по красному полю пошли чёрные.

[ТРЕВОГА: НАРУШЕНИЕ РЕЖИМА ЗАКРЫТОЙ ЗОНЫ]

[ОБЪЕКТ «ИНВЕНТАРЬ № 0002» ЯВЛЯЕТСЯ НЕОТЧУЖДАЕМЫМ ЭЛЕМЕНТОМ ВНУТРЕННЕЙ ЭНЕРГОЦЕПИ ПАВИЛЬОНА]

[СУБЪЕКТ «ЭЛЕОНОРА» КВАЛИФИЦИРОВАН: НАРУШИТЕЛЬ / РЕЙДЕР]

[СТАТУС «НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ГОСТЬ» АННУЛИРОВАН БЕЗ ВОЗВРАТА СРЕДСТВ]

[ПРИМЕНЁН ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ВЗЫСКАНИЕ НЕУСТОЙКИ С НАРУШИТЕЛЯ]

[ВНИМАНИЕ КАССИРУ: ЗА ПРОДАЖУ ОСНОВНОГО ФОНДА ПРЕДУСМОТРЕН ШТРАФ: 10 000 ₽. ПОДТВЕРДИТЬ СДЕЛКУ? Y/N]

Десять тысяч. Жаба внутри меня взвыла тонко, как чайник, и я нажал Y, не дав ей договорить.

Экран мигнул. Красное осталось, визг стих. Я открыл поверх него окно «Вектора-0», то самое, с которого всё началось, со списком совместимых объектов. Список был на месте. Кротов, сто процентов. Соколова. Инвентарь № 0002, девяносто девять и четыре. Я подвёл курсор к третьей строке, нажал ввод и подтвердил выбор материала.

[МАТЕРИАЛ ВЫБРАН: ИНВЕНТАРЬ № 0002. ОЖИДАНИЕ ДОСТАВКИ В КАМЕРУ. ТАЙМЕР ИЗЪЯТИЯ: ПРИОСТАНОВЛЕН НА ПЕРИОД ПЕРЕДАЧИ.]

Красные цифры замерли. Две одиннадцать.

Лера у стены смотрела на монитор. Она его видела в отличие от Элеоноры, ей было видно под углом, и лицо у неё было такое, будто она читает чужую историю болезни. Фина не смотрела никуда. Она просто стояла с опущенной головой и, кажется, ждала команды «идём».

— Что это было? — спросила Элеонора. Монитор к ней стоял спиной, она видела только отсвет красного на моём лице. — Твоя касса кричит. Она недовольна?

— Она всегда недовольна, когда уходит фонд. — я свернул окна, выпрямился и развёл руками. — Увы, регламент. Имущество передаётся в месте хранения, самовывоз. Так в договоре, вы читали.

— Я читала. — грани качнулись в сторону Фины. — Девочка стоит здесь. Я могу забрать её здесь.

— Нет. Здесь торговый зал, а по номенклатуре она базируется в щитовой. Накладную я могу закрыть только там. Прошу за мной.

Она издала звук. Короткий, резковатый, звон бокала, по краю которого провели мокрым пальцем чуть сильнее, чем надо. Но пошла. Я вышел из-за прилавка, Фина двинулась за мной сама, не дожидаясь, и мы пошли по коридору втроём: я впереди, Фина за мной, Элеонора третьей, со своим шлейфом, который шуршал битым стеклом по линолеуму.

Лера осталась у стены. Я слышал, как она сделала несколько шагов следом и остановилась в проёме между залом и коридором, не решаясь ни идти, ни вернуться.

Первый звук я услышал, не дойдя до щитовой метра три.