Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Злость помогала. Она поверхностно закрывала собой страх. Фырк злился на Совет, на стражей, на серебристый песок, забивавшийся в мех, на Землю, висевшую так близко и так недоступно. На себя, потому что единственный раз, когда двуногому мог понадобиться диагност с возможностью проникать в тела пациентов и тремя столетиями опыта, этот диагност сидел в клетке и вычёсывал из хвоста лунную пыль.

'Если он полез к Радулову один, — сказал себе Фырк, — я его убью. Лично. Своими лапами. Спущусь с этой Луны, найду его, залезу на плечо и буду грызть ему ухо до тех пор, пока он не поклянётся больше так никогда не делать.

Мысль была слабым утешением.

Вибрирующий, подбрасывавший песчинки гул прокатился по кратеру. Фырк вздрогнул, потому что в прошлый раз этот звук означал одно. Передняя стенка камеры сложилась внутрь, светящиеся нити растворились, и в проёме встали двое каменных стражей с алебардами.

Правый страж поднял руку. Полированные каменные пальцы указали на Фырка.

— Подсудимый. Совет вернулся. За мной.

Фырк встал на все лапки. Тряхнул головой, расправил усы и задрал хвост, потому что входить в зал с поджатым хвостом двуногий бы не одобрил.

— Ведите, — сказал он.

Амфитеатр изменился.

Фырк почувствовал это, едва переступив порог. Ярусы были полны, духи сидели на каменных ложах, как и в прошлый раз, но тишина стояла другая. В первый раз тишина была любопытной, сотни древних разглядывали мелкого бурундука с лунной пылью в мехе, и в их молчании было недоумение. Сейчас она была тяжёлой, враждебной, и от неё у Фырка заломило в ушах.

На троне сидел Люмьер. Орёл из звёздного света был прежним, с двумя белыми звёздами вместо глаз, со свитком в когтях, но осанка его изменилась. Перья лежали плотнее, крылья были прижаты к телу, и во всей его позе Фырк прочитал напряжение, контролирующего зал, в котором вот-вот произойдёт что-то, чего он предпочел бы избежать.

Рядом с троном, на почётной ложе, свил кольца змей.

Фырк остановился в полушаге, и передняя лапа повисла в воздухе.

Змей был огромным. Кольца его занимали три ложи, каждое толщиной с бочку, и изумрудная чешуя отливала густой масляной зеленью, бросавшей отсветы на базальтовые стены. Плоская, треугольная голова поднималась над кольцами на высоту трёхэтажного дома, с вертикальными зрачками, горевшими холодным желтым огнём. Раздвоенный язык выскальзывал из пасти и ощупывал воздух.

Этого духа Фырк видел в первый раз. Он пришёл на заседание позже, вызванный специально, и по тому, как духи на ближайших ярусах отодвинулись от его ложи, оставив пустое пространство с каждой стороны, Фырк понял, что перед ним был кто-то, кого боялся весь зал.

Ррык лежал в своей ложе, на нижнем ярусе. Грива потухла, искры едва тлели, и лев смотрел на змея настороженно. Шипа на бархатной подушке сидела неподвижно, уши прижаты к голове, хвост обёрнут вокруг лап.

Люмьер, коротким жестом расправил одно крыло, означавшим начало слушания.

— Совет возобновляет рассмотрение дела, — произнёс он. — Слово предоставляется Великому Обвинителю.

Змей поднял голову выше, и от движения этой громады по залу прошла волна воздуха, качнувшая Фырка. Раздвоенный, длинный язык скользнул из пасти и голос, когда он зазвучал, был странным в привычном смысле. Он шёл отовсюду, из стен, из пола и от каждого слова в ушах Фырка звенело.

— Бурундук, — произнёс змей. От его тона ничего хорошего ждать не приходилось. — Ты привязался к Лукумону и нарушил Устав. Обвинитель знает это. Совет тоже. Ты сам знаешь это. Но тебя привели сюда для другого.

Змей свёл кольца плотнее. Голова опустилась к арене, и жёлтые глаза оказались в десяти метрах от Фырка.

— Тысячелетия назад, — заговорил змей, и голос его стал глуше и тяжелее, — мы ходили рядом с людьми. Мы учили их. Мы отдавали им Искру, делили с ними знания, вели их через эпохи, и каждый дух считал свою привязку к человеку высшей честью. Мы были им партнёрами. Они нас предали.

Язык скользнул из пасти, ощупывая воздух перед мордой Фырка, и от дыхания змея мех на груди бурундука прилип к коже.

— Они начали строить артефакты, — продолжил змей. — Ловушки. Батареи. Устройства, высасывающие Искру из наших тел и запирающие нашу суть в камне и металле. Они научились у нас всему и обратили наши знания против нас. Одних убивали, других запирали в камне, и выжившие бежали. Совет принял решение. Мы покинули Землю и разорвали все Пакты с ними. Отступили сюда, на мёртвый спутник, куда ни один смертный не дотянется.

Змей выпрямился. Голова его вернулась на прежнюю высоту, под свод амфитеатра.

— Твоя привязка к Лукумону, это повторение ошибки, за которую мы заплатили тысячами развоплощенных духов. Если мы позволим тебе жить, другие последуют твоему примеру. Молодые духи вернутся на Землю, привяжутся к смертным, и через поколение всё повторится и наша суть снова окажется заперта в чужом камне. Ты должен быть распылен, чтобы другим было неповадно.

Радулов услышал это в моём молчании. Он шагнул ближе, и подошвы его туфель хрустнули по стерильной чистоте. Его тяжёлая рука, с длинными пальцами, легла мне на плечо и сжала.

— Убери руки от неё, — произнёс он, и голос его был низким, хриплым, сорванным, голосом человека, державшего себя за горло последний час и наконец отпустившего. — Ты слышишь меня? Убери инструменты и отойди от стола. Ты полез туда, куда я просил тебя не лезть, и теперь она срывает ритм. Если она умрёт на твоём столе, Илья, я тебя убью. Голыми руками.

Я не повернулся. Его пальцы давили мне на трапецию, и от этого давления рука, державшая микропинцет в ране, чуть дрогнула, и кончик инструмента качнулся в окулярах. Миллиметр. В стволе мозга миллиметр — это чья-то жизнь.

— Убери руку с моего плеча, — сказал я. — Сейчас.

— Ты…

— Убери руку. Или в следующую секунду мой инструмент качнётся ещё на миллиметр влево, и мы оба будем стоять над трупом.

Пальцы на моём плече разжались. Радулов отступил на шаг, и я услышал его дыхание за спиной, частое, рваное.

— Ты был прав, — сказал я. Слова выходили ровно, хирургическим голосом, потому что руки мои всё ещё стояли в ране и этот голос был единственным, каким я умел говорить над открытым черепом. — Это не глиома, а кристалл. Спрессованная Искра, вросшая в ствол. Ты десять лет говорил, что это астральный яд, и ты был прав, а я ошибся, и если ты хочешь услышать это — я ошибся. Но я здесь, и руки у меня в её голове, и ты выбираешь прямо сейчас: либо ты мне доверяешь и даёшь работать, либо берёшь скальпель и делаешь сам.

Радулов молчал. Четыре удара сердца, и за эти четыре удара я чувствовал, как Радулов решает, и решение это стоило ему дороже всех его десятилетних операций по выкачиванию Искры, потому что на столе лежала его жена, и единственный человек, способный ей помочь, только что признал, что ошибся.

— Что ты собираешься делать? — голос его осел.

Я смотрел в окуляры. Кристалл пульсировал, и пульсация эта говорила мне больше, чем вся магия Радулова, потому что я читал её на языке физиологии. Кристалл расходовал энергию, значит, нуждался в источнике. В него вросли капилляры, артериола на верхнем полюсе и венула на нижнем, замкнутый контур, и по этому контуру шла кровь. Кристалл питался кровью, а кровь приходила к нему по ветвям базилярной артерии, через позвоночные артерии и общий кровоток ствола мозга.

Вырезать его я не мог. Грани кристалла сидели в белом веществе, среди аксонов, несущих команды из ствола к сердцу, лёгким и сосудам, и любое тракционное усилие пинцетом порвало бы эти волокна. Один рывок, и у Анны остановились бы дыхание и сердце одновременно.

Скальпелем здесь делать было нечего. Пинцетом тоже. Лазер в этом боксе отсутствовал, и он бы, скорее всего, тоже не справился.

Но кристалл питался кровью. А всё, что питается кровью, можно убить через кровь.

— Перфузия, — сказал я вслух. — Локальная, изолированная. Я перекрою артерии, питающие этот участок ствола, загоню в кристалл хелатирующий раствор через его собственный сосуд и растворю кристаллическую решётку изнутри. Химией.