Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

ЭДТА работал. Хелатирующий агент связывал ионы в кристаллической решётке, выдёргивал из неё кальций и магний, и решётка рассыпалась, теряя структуру. Кристалл перестал быть кристаллом. На моих глазах он превращался из твёрдого тела в мутную кашицу, сползавшую с острых граней, и грани оплывали, теряли форму и растворялись в собственном содержимом.

Синее свечение гасло. Импульсы частили и слабели, и каждый следующий был тусклее предыдущего. Последний вышел еле заметной вспышкой и погас, оставив в окулярах тёмное пятно на месте, где сидел живой кристалл.

— Стоп, — сказал я. — Хватит. Убирай шприц.

Ника сняла палец с поршня и отсоединила шприц. Я вытянул иглу из артериолы и отложил её на лоток. На кончике иглы осталась капля мутной голубоватой жидкости.

Теперь нужно было убрать то, что осталось. Кристалл размяк, превратился в податливую для инструмента массу и вёл себя теперь как обычный абсцесс, как скопление мёртвой ткани в полости, доступной инструменту. Я потянулся к стойке и взял микроотсос в левую руку, биполярный пинцет в правую.

Ника вернулась на своё место напротив и снова взяла шпатель, отводивший мозжечок. Ее ладони были мокрыми от пота, и перчатки потемнели на пальцах, но шпатель она держала без дрожи.

Я работал быстро. Отсос забирал размягчённую массу, втягивая её по кусочкам из ложа, и с каждым таким кусочком ствол мозга освобождался от давления. Биполярным пинцетом я прихватывал и коагулировал мелкие сосуды, питавшие кристалл, и каждый сосуд при коагуляции шипел и сворачивался в белый шнурок, и дымок от прижигания тянулся в отсос. Размягчённая масса шла легко, отделялась от белого вещества без усилия, и по тому, как чисто она отходила, я понимал, что кристалл рос не прорастая ткань, а раздвигая её, и нейроны вокруг были сдавлены, но целы.

Это было главное. Сдавленные нейроны восстанавливаются, если убрать давление вовремя.

Последний фрагмент я достал из глубины ложа, с самого дна, откуда он вцепился корнями в область ядра блуждающего нерва. Корни отделились, когда я обвёл их кончиком отсоса. Желеобразный комок выскользнул из ткани и ушёл в трубку с тихим чавкающим звуком.

Ложе осталось чистым. Розовая нервная ткань варолиева моста лежала передо мной в окулярах, освобождённая от десятилетнего давления, с мелкими вдавлениями на месте граней кристалла, и в этих вдавлениях пульсировали живые капилляры с нормальным кровотоком.

— Снимаю клипсы, — сказал я.

Я снял четвёртую клипсу, и с каждой снятой клипсой кровоток возвращался в пережатые артерии, и ткань ствола розовела на глазах и наливаясь кровью. Я посмотрел на часы. Три минуты сорок секунд. Двадцать секунд до порога. Ствол мозга выдержал.

Ника подняла голову от раны и посмотрела на монитор.

— Илья, — сказала она, и голос её изменился.

Утро в ординаторской начиналось с кофе и тишины.

Семён налил две кружки из кофейника, стоявшего на подоконнике рядом с кактусом Зиновьевой, и поставил одну перед Грачом. Грач не пошевелился. Он сидел за столом, на том месте, где вчера раскладывал свои двенадцать дифференциальных диагнозов, и смотрел на выключенный монитор. Экран был чёрным, и в чёрном стекле отражалось его лицо, размытое, с тёмными провалами глазниц.

Катя была стабильна. Доксициклин работал, температура упала до тридцати семи и одной за ночь, тромбоциты на утреннем контроле поднялись с тридцати одной до тридцати восьми тысяч, и Тарасов, дежуривший ночью в палате, передал утреннюю сводку ровным голосом реаниматолога, убедившегося, что пациент пережил критические часы. Аппарат ИВЛ перевели в режим поддержки, и девочка дышала сама, с небольшой помощью машины на вдохе. К вечеру, если динамика сохранится, Тарасов планировал экстубацию.

Кофе в кружке Грача остывал. Семён отпил из своей и сел напротив.

— Денис, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал, потому что в ординаторской было пусто, Тарасов спал после ночного дежурства, Зиновьева ушла в лабораторию за повторными анализами, Коровин проверял укладки внизу, и разговор, назревавший с вечера, мог наконец состояться. — Без твоих двенадцати диагнозов мы бы вчера потеряли два часа на перебор вслепую. Ты отсёк всё лишнее, и когда Зиновьева нашла струп за ухом, нам осталось только вписать диагноз в готовую рамку. Команда сработала.

Грач медленно повернул голову. Глаза у него были красными от бессонницы, Семён знал, что Грач не дежурил ночью, а значит, не спал по другой причине.

— Команда сработала, — повторил Грач, и слова вышли пустыми. — Я стоял в дверях палаты, Семён. У кровати умирающей девочки. Стоял и не мог заставить себя войти.

Он посмотрел на свои руки, лежавшие на столе.

— Дело не в девочке. И не в отёке лёгких. Меня напугало другое.

Семён ждал.

— Я перебрал двенадцать диагнозов, — продолжил Грач, и голос его стал глуше, слова шли тяжелее. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, со ссылками на литературу. Раньше этого хватало. Раньше мне было достаточно посмотреть на бланк, и мозг выстраивал картину за секунды, и я знал ответ, и он был верным. Вчера я смотрел на те же бланки и видел цифры. Они лежали передо мной мёртвыми строчками, и картина из них не складывалась, как ни крути. Это был первый пациент, Семён, которого я не смог прочитать по цифрам.

Грач замолчал. Пальцы его правой руки постучали по столешнице, мелкая дробь, четыре удара, и остановились.

— А Зиновьева нашла ответ пальцами, — сказал он. — Руками, Семён. Она просто провела пальцами по коже за ухом девочки и нащупала струп, на ощупь. Мой мозг с фотографической памятью и стопятидесятью баллами IQ проиграл паре рук с маникюром.

Семён хотел возразить. Хотел сказать то, что сказал вчера в палате, про память и руки, про одно без другого, но Грач поднял ладонь, останавливая его, и по этому резкому жесту, Семён узнал прежнего Грача, того, что обрывал собеседника на полуслове.

— Дослушай, — сказал Грач. — Я тебе скажу то, чего вчера не сказал.

Он выдохнул. Длинно, через сжатые губы, и Семён видел, как на выдохе у Грача опустились плечи.

— Илья вылечил мне недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Ты знаешь. Генетический дефект, из-за которого мой организм не справлялся с аммиаком. Токсичный аммиак десятилетиями отравлял мне мозг, и от этой хронической интоксикации я был агрессивным, раздражительным и невыносимым для окружающих. Это ты тоже знаешь.

Семён кивнул.

— Чего ты не знаешь, — продолжил Грач, севшим голосом, — что мой мозг, отравленный аммиаком, работал в режиме, которого здоровый мозг не выдаёт. Хроническая интоксикация разогнала нейроны до частоты, превышавшей норму. Это был побочный эффект отравления, случайный бонус, за который я заплатил печенью, почками и характером. Фотографическая память, мгновенная обработка данных, способность видеть закономерности в хаосе цифр, всё это было следствием яда в моей крови. А теперь яда нет.

Грач посмотрел на Семёна, и в его ясных и чистых глазах, без желтушного оттенка, стояла тоска, какой Семён у него прежде не видел.

— Мне кажется, что я отупел, Семён. Каждый день я просыпаюсь и проверяю себя. Читаю бланки, считаю, сопоставляю. И каждый день замечаю, что считаю медленнее. Что мне нужно больше времени на анализ, что ответы приходят с задержкой, которой раньше не было. Я боюсь стать обычным. Стать медленнее тебя и Зиновьевой. Лекарем, про которого коллеги будут говорить «он был гением, а потом его вылечили».

Семён молчал. Кофе в обеих кружках остывал.

Семён хотел ответить, что Илья тоже ошибается, что все ошибаются, и что гений, потерявший десять процентов скорости, остаётся гением. Вчера двенадцать отвергнутых диагнозов Грача расчистили поле для одного верного, и это было работой ума, а не работой яда. Хотел, но не успел, потому что дверь ординаторской открылась.

Ордынская вошла быстро, и это само по себе было необычным, потому что Лена всегда заходила так, будто кралась. Семён поднял голову.