Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Миша повернул морду в мою сторону и вперился взглядом.

Густая и мутная слюна пузырилась на брылях, тянувшись длинными нитями к самой земле, и волоклась по снегу. От желтых глаз зверя, которые я привык видеть умными, проницательными и почти человеческими, почти ничего не осталось. Белки налились багровой кровью, зрачки расширились до предела, затопив почти всю радужку чернотой.

Светящаяся строка над его косматой башкой дрогнула. Желтые буквы, складывающиеся в слова [МЕДВЕДЬ-ШАТУН], пошли рябью и стали наливаться тревожным оранжевым цветом.

И как бы внутренне я не пытался нащупать нашу с Мишей связь, попытаться остановить изменение цвета, но ничего не откликалось. Цвет планомерно изменялся и дальше.

В прошлой жизни мне доводилось провожать товарищей. Я приходил в больничную палату, сидел на шатком стуле возле койки, смотрел, как болезнь неумолимо выедает из человека жизнь. Но там все шло своим чередом, по капле. Человек угасал, терял силы, разум затуманивался медленно, давая время попрощаться и свыкнуться с неизбежным.

Здесь же болезнь корежила мудрое существо, превращая моего лохматого друга в обезумевшую машину для убийства прямо на моих глазах. От могучего шатуна валил густой пар. Шкура его взмокла насквозь, показывая всем вокруг, что жар сжирал его изнутри.

Шатун зажмурился до глубоких складок на переносице. Он резко мотнул головой вправо, затем влево, разбрасывая вокруг себя ядовитую пену. Здоровая когтистая лапа взмыла вверх и тяжело ударила по круглому уху. Миша бил сам себя, отчаянно пытаясь вытряхнуть из могучего черепа невидимую заразу и заглушить стук в висках.

Зверь захрипел. Звук рождался глубоко в его широкой груди, клокотал в горле и вырывался наружу жутким надрывным сипом. Когти на передних лапах с хрустом вонзились в мерзлую землю, оставив глубокие борозды. Миша вспарывал промороженную почву, выворачивая земляную крошку вперемешку со льдом. Бурая туша содрогалась от чудовищных мышечных спазмов.

Он боролся. Боролся изо всех оставшихся сил. Я видел это страшное противостояние. Могучий житель леса не желал сдаваться невидимому врагу. Мышцы на его загривке перекатывались буграми, челюсти сжимались с таким жутким скрежетом зубов, что звук отчетливо долетал до меня через всю поляну.

Вспомнился мне тот самый соседский кобель из детства. Сперва он сутки стоял над полной миской и выл от жажды, а после начал рвать цепь и кидаться на всякую тень. Добрый был пес, мы с ним хлебом делились. Я, мальчишка, глядел тогда через забор в его пустые стеклянные глаза и не находил в них ни капли узнавания. Вопрос тот в деревне решила картечь, и решала она его во дворе, при мне. Нынче я смотрел в такие же глаза у существа, способного одним ударом переломить пополам вековую сосну. И картечь в этот раз в судьи не годилась.

Волки Мрака по бокам от меня начали нервно переступать лапами. Вожак припал брюхом к снегу, черная шерсть на его хребте встала дыбом. Звери чуяли исходящую от медведя смертельную опасность, а чувствительные носы ловили густой запах испорченной крови и ярости.

Миша снова поднял тяжелую голову. Из его разинутой пасти вырвался стон, полный невыносимой и всепоглощающей муки. Рыка в этом звуке не осталось вовсе.

— Е… егерюшка, — выдавил из себя медведь.

От этого надломленного голоса у меня внутри все сжалось. Бас шатуна растерял всю свою былую мощь и основательность и теперьиз его гортани лилась одна сплошная агония. Слово далось ему невероятным усилием.

— У… ух… ха… ди…

Оставалось гадать каким только чудом ему удавалось сдерживать себя и продраться сквозь пожирающую мозг болезнь, чтобы сказать эти два слова из последних сил. И тратил он их на то, чтобы уберечь меня. Пока в звере остается такое донышко, за зверя дерутся до конца и это мне было ясно без всяких системных подсказок. Бьются, как за лучшего друга.

Миша снова мотнул головой, разбрызгивая из пасти свежую порцию розово-пенящейся слюны. Он попытался сделать шаг назад, прочь от меня. Хотел уберечь, спрятаться, уйти в самую глухую чащу и сдохнуть там в полном одиночестве. Огромная лапа поднялась, зависла в морозном воздухе и тяжело опустилась обратно.

Болезнь не пускала, намертво сковав его волю и приказывала атаковать.

— Бе… ги… — просипел медведь, и из его пасти на белый снег упала крупная, густая капля крови.

Он с силой прокусил собственный язык, намеренно причиняя себе боль, лишь бы удержать челюсти сомкнутыми и не броситься вперед.

Холодный пот покатился по моему лбу, заливая глаза и заставляя часто моргать. Дыхание со свистом вырывалось из горящих огнем легких. Руки сами, на вбитом двумя жизнями рефлексе, вскинули автомат к плечу.

Миша зарычал. Коротко, глухо, захлебываясь собственной кипящей кровью. Багровая пелена в его глазах окончательно затопила последние проблески ясного сознания, заставляя зверя припасть на передние лапы, скаля длинные пожелтевшие клыки.

Светящаяся строка над его макушкой резко вспыхнула. Оранжевый цвет исчез, мгновенно сменившись насыщенным, кроваво-красным оттенком. Буквы замерли, перестав дрожать.

Больше никаких иллюзий. Прежнего лохматого товарища на этой поляне не осталось. Передо мной стоял лютый, беспощадный враг, готовый рвать живую плоть на кровавые куски.

Внутри медвежьего черепа варилось жгучее варево. Густая, непрекращающаяся боль давила на толстые кости изнутри, грозя разорвать лоб на мелкие щепки. Глаза резало так невыносимо, словно лихой человек засыпал под самые веки горсть колотого льда вперемешку с битым стеклом и теперь безжалостно проворачивал эту дрянь.

Миша тяжело переступал по истоптанному снегу. Огромные лапы ощущались чужими. Когти цеплялись за ледяную корку, пытаясь найти хоть какую-то опору для слабеющего тела.

Хворь говорила не по-лесному. Она била набатом прямо в основание затылка, отдаваясь тупыми, пульсирующими толчками в самом позвоночнике.

ПОРВАТЬ.

УБИТЬ.

Житель тайги отчаянно мотал башкой, силясь вытряхнуть жуткое наваждение. Вся медвежья суть, копившая лесную мудрость не один десяток зим, противилась злому дурману. Он грузно осел на задние лапы, царапая когтями мерзлую землю. Шатун пытался найти спасение в привычном холоде, пытался прижаться пылающим брюхом к спасительному снегу, но стужа больше не приносила облегчения.

— Изыди, напасть окаянная, — билась слабеющая мысль под толстой костью.

Миша пытался задавить заразу, протолкнуть ее в самую глубину желудка, вытошнить прямо на сугроб вместе с ядовитой пеной. Болезнь упрямо ползла выше, цепляясь за воспаленные нервы раскаленными крючьями. Она выжигала нутро, требуя немедленного выхода для накопившейся ярости.

КУСАТЬ. КРОВЬ. РВАТЬ.

Сквозь мутную пелену, застилающую взор, шатун с трудом разглядел двуногую фигуру на поляне. Ветер донес знакомый до боли запах. Дух старой брезентовой куртки, прогорклого оружейного масла, крепкого заваренного чая и человеческого пота. Этот запах намертво сплелся в медвежьей памяти с теплым уютом бетонной норы, шкворчащей на плите сковородой и тяжелой, но очень ласковой рукой на жестком загривке.

Напротив стоял егерюшка. Его верный товарищ. Человек, своими руками отстроивший разоренную рогатым бесом берлогу. Двуногий, который разумел звериное слово, кормил его со сковороды и ради которого шатун готов был порвать любого чужака в мелкие клочья. Медведь потянул носом воздух, пытаясь зацепиться за этот родной аромат, как за спасательную веревку в бушующем потоке.

РАСТЕРЗАТЬ. СМЕРТЬ. ЯД.

Глухой приказ ударил по натянутым нервам хлыстом, и острая боль прошила хребет от копчика до самой шеи. Мышцы на медвежьих скулах судорожно дернулись, повинуясь чужой безжалостной воле. Огромные челюсти начали медленно расходиться в стороны, готовясь выпустить наружу оглушительный охотничий рев и сомкнуться на теплом горле добычи. Тело больше не принадлежало медведю, оно сдавало позиции, отходя во власть кипящей в венах заразе.