Мастер Алгоритмов. ver. 0.3 (СИ) - Петровский Виктор Эдуардович

— Цикорий? — переспросила она недоуменно, будто я предложил ей выпить ракетного топлива.

— Цикорий, — невозмутимо подтвердил я. — Очень рекомендую. Вкусно, горчит, но нервную систему не расшатывает. А она нам сейчас нужна крепкая.

— Ну… — Василиса пожала плечами. — Давай свой цикорий. Хуже уже не будет.

Я прошел в приемную, где стоял чайник. Набрал воды, поставил на подставку, щелкнул кнопкой. Хоть этот прибор был без «голосового управления», что в данном мире казалось почти архаизмом. Пока вода закипала, я достал кружки и щедро насыпал коричневый порошок — по две чайных ложки с горкой.

— Ты, позволь спросить, по какому вопросу? — поинтересовался я через открытую дверь. — Рабочий день окончен, я думал, ты уже дома.

— По личному, — отозвалась Василиса. Я вернулся с кружками и поставил одну перед ней. Она обхватила ее ладонями, грея пальцы. — Ты как, Волконский?

— Нормально, — я пожал плечами, садясь на свое место. — Жив, здоров, трудоспособен.

Она посмотрела на меня с нескрываемым скепсисом.

— На тебя за три дня совершили два покушения…

— Три, — поправил я, отхлебывая горячий напиток.

— Три⁈ — ее глаза округлились.

— Ну, позавчера вечером я нашел гранату в своем унитазе, — буднично сообщил я. — Либо Дед Мороз в этом году юморной и не слишком пунктуальный, либо покушения таки было три. Просто одно тихое.

Василиса чуть не поперхнулась цикорием.

— Гранату… В унитазе? — переспросила она сипло. — И ты молчал?

— А чего кричать? Обезвредил и дальше пошел.

— Тем более! Три покушения! — воскликнула она, стукнув кружкой по столу. — Волконский, да месяца три-четыре назад ты бы просто помер при первом же из них, не от пули так от страха! Или в запой ушел, самое меньшее.

Я опустил глаза в кружку, пряча усмешку. Боже милостивый, если б ты только знала… Он ведь и помер. И именно от страха.

— А теперь ходишь спокойный, других успокаиваешь, и будто только того и хочешь, чтоб на тебя снова напали, — продолжала она, глядя на меня в упор. — Уверен, что не хочешь поговорить? Это ненормально, Дмитрий.

Я посмотрел на нее. Беспокоится, причем искренне. Не за начальника, не за коллегу — за человека.

А ведь я мог бы ей рассказать сейчас. Да, пожалуй. У моей тайны больше нет смысла, я уже не тот «мутный тип», которого нужно опасаться. Я доказал свою полезность и адекватность. Рассказы про «спонтанное замещение» больше не будут выглядеть как попытка оправдаться или тяжелый случай шизофрении. Наоборот, многое встанет на свои места, развеется когнитивный диссонанс в головах теперь уже близких мне людей. Они поймут, почему «Волконский» вдруг перестал пить, начал работать, осмелел и изрядно преуспел в магии.

Но потом.

Нет смысла говорить об этом сейчас. Сейчас у нас война. Лишняя информация — лишняя уязвимость. Вот встанет Илья на ноги, я прикончу того, кто стоит за покушениями, вычищу город… Тогда соберемся все вместе, накроем стол, может, даже Милорадовича позовем, если он почтит нас своим присутствием. И тогда расскажу.

— Да не о чем, — мягко сказал я. — Я понимаю, что ты пытаешься сделать, и ценю это. Правда. Но, честное слово, я в порядке. Крыша на месте, кукушка в гнезде.

Я сделал еще глоток. Вкус у цикория специфический, но мне начинало нравиться.

— Ты кругом права, в общем-то, — продолжил я. — Я теперь… Скажем так, немного другой человек. Мне не страшно, и да, я только и жду, когда они нападут снова.

— Но почему? — тихо спросила она. — Так хочешь отомстить?

— Разумеется, такое желание имеет место, — ответил я спокойно. — Глупо отрицать. Но дело не только в мести. Чтобы найти виновного — настоящего заказчика, а не шестерок — мне надо взять кого-то из них живым. А единственный вариант это сделать — при нападении. Сами они в полицию с повинной не придут.

Василиса покачала головой.

— Да как ты вообще собираешься «брать» таких людей⁈

Я исподлобья посмотрел ей в глаза. Не отводя взгляда, сделал медленный глоток. Поставил кружку.

— За яйца, — веско, спокойно заявил я.

Василиса открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла. Снова покачала головой. Я так и читал на ее лице: «Ну что за бестолочь? Неужели своей жизни не жалко?»

Жалко, конечно. Я все ж таки не камикадзе, чтобы снова возжелать помереть, едва воскреснув, и ценил этот второй шанс.

Но вместе с тем… В этой жизни меня привлекала магия. Приключения. Возможность сделать мир лучше своими руками, видеть результат здесь и сейчас, а не в квартальном отчете. Ни одно из этих явлений невозможно без риска. А без них смысла я уже не видел. Подсел, так сказать, на иглу острых ощущений, и слезать не собирался.

— Ладно, хватит обо мне, — сказал я, переводя разговор в иное русло. — Давай лучше ты мне одну вещь расскажи, о какой давно хотел спросить, да все оказии не выпадало. Что ты вообще забыла в Каменограде, Василиса? С твоим-то талантом и дипломом.

Василиса криво усмехнулась, отставляя кружку.

— А что, разве на местную не похожа? Лицо у меня недостаточно грустное?

Я прищурился, будто всматриваясь в черты ее лица, подсвеченные настольной лампой.

— Не, дело не в количестве. В качестве. У каменоградцев грусть, понимаешь, своеобразная. Она такая… Фундаментальная. Как наши дороги весной. В ней читается смирение с тем, что завод встал, горячую воду отключили, а автобус ушел пять минут назад и следующий будет только в следующей жизни. Это грусть людей, которые привыкли, что ничего не меняется, и что так и должно быть.

Я сделал паузу, подбирая слова.

— А у тебя взгляд другой. Ты будто не на своем месте находишься. Как дорогая ваза, которую используют для хранения гвоздей в гараже. Как будто бы кто-то с тобой не по совести поступил, и ты тут в ссылке, но все равно, стиснув зубы, делаешь свою работу. И в этой работе находишь единственную отдушину, чтобы не завыть от обиды.

Улыбка сползла с ее лица. Василиса опустила взгляд в кружку с темной жидкостью.

— Ты пугающе проницателен для человека, который еще недавно не мог отличить накладную от докладной, — тихо произнесла она. — Да. Ссылка. Ты прав.

Она помолчала, крутя кружку в руках.

— Мой отец, князь Острожский… Он человек старой закалки. Домострой, традиции, «женщина должна украшать гостиную». Он нашел мне партию. Выгодную, с его точки зрения. Слияние капиталов, укрепление влияния, все дела. Жених — идиот, зато с родословной.

— А ты, стало быть, не оценила перспективу стать украшением чужой гостиной?

— Я сказала: «Хрен вам, папенька, я хочу наукой заниматься».

Я хмыкнул. Представил эту сцену. Острожская, молодая, гордая, против старого упертого князя. Искры, наверное, летели такие, что впору пожарных вызывать.

— Что, так и сказала?

— Не дословно, но суть такова.

— Одобряю, — я почтительно кивнул, отсалютовав кружкой с цикорием.

— Ну и вот, — продолжила она, пожав плечами. — Батенька решил преподать урок. В наказание мне, а заодно и в назидание младшим сестрам, чтоб неповадно было. Сплавил меня в, цитирую, «бесперспективную дыру», чтобы я хлебнула реальной жизни, разочаровалась в своих амбициях и приползла обратно проситься замуж.

— И как успехи у папеньки? — поинтересовался я.

— Как видишь, — она обвела рукой мой кабинет. — Хлебаю. Но ползти обратно не собираюсь. Скорее сдохну здесь от тоски, чем признаю его правоту.

Я посмотрел на нее с новым уважением. Характер. Стержень. Неудивительно, что она так вцепилась в наши проекты. Для нее это был не просто шанс проявить себя, это был способ показать средний палец всей своей родне и устоям. «Смотрите, я могу. Я стою чего-то сама по себе, без вашей фамилии и брачных контрактов».

— Не вешать нос, гардемарины, — сказал я бодро. — Мы в Каменограде ненадолго, и ты, я думаю, это чувствуешь.

Она скептически выгнула бровь.

— Это ты ненадолго, Волконский. У тебя теперь титул, слава, «Циклон». Тебя, глядишь, и в столицу заберут на повышение. А я здесь так и останусь, пока отец не сменит гнев на милость. Или пока не состарюсь.