Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр

— Он продал секретные чертежи британцам? — продолжил я тем же тоном, каким перечисляю дифференциальные диагнозы на утреннем обходе. — Отравил кого-то из царской семьи? Сдал агентурную сеть?

В глазах Серебряного произошло нечто, что я заметил только потому, что ждал этого.

Мгновенное расширение зрачков — на доли миллиметра, на полсекунды. Рефлекс удивления. Непроизвольный, физиологический, неподконтрольный даже менталисту, потому что зрачковый рефлекс управляется вегетативной нервной системой, а она не подчиняется ни ментальным щитам, ни многолетней тренировке.

Серебряный удивился. Причем искренне.

И тут же собрался. По его лицу прошла волна, как по воде, в которую бросили камешек, и через секунду оно снова стало гладким, непроницаемым. Но секунды хватило.

Манипуляция провалилась. Пациент оказался невосприимчив к эмоциональному яду, и Серебряный, опытнейший диагност человеческих слабостей, это понял мгновенно.

Пальцы-домик медленно разошлись. Серебряный опустил руки на подлокотники, и поза его сменилась — из хищной, выжидающей, она стала почти расслабленной. Он признал, что этот раунд проигран, и переключился.

— Поразительная стрессоустойчивость, — произнёс он, и в его голосе я услышал нотку, которую слышал крайне редко, — не хищный интерес, а что-то похожее на уважение, отданное одним профессионалом другому. — Вы даже не спросите, как это произошло?

— Меня интересует только одно, — ответил я. — Заразно ли это?

Серебряный приподнял бровь.

— Этот Радулов, — я намеренно произнёс фамилию отстранённо, как произносят название болезни, а не имя родного человека, — он где сейчас? В казематах? Канцелярия придёт ко мне с ордером на обыск как к сыну врага народа? У нас отберут лицензию на Диагностический центр?

Вот это были правильные вопросы. Не «кто мой отец» и не «что он сделал» — это вопросы для тех, у кого есть роскошь переживать. А у меня были Вероника, Шаповалов, Тарасов, Зиновьева, Коровин, Семён, Ордынская, тридцать две койки, операционная, и барон фон Штальберг с его инвестициями.

Живые люди, зависящие от меня, и ни одного из них я не собирался подставлять из-за человека, которого помнил хуже, чем свой первый катетер.

Серебряный усмехнулся почти тепло, насколько это слово вообще применимо к магистру-менталисту Канцелярии.

— Уверяю вас, Илья Григорьевич, юридически вы чисты, — он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Радулов посягнул на престол. Император ему этого не забыл, но сын за отца в данном случае не отвечает. Тем более, — он выделил последние слова, — такой полезный сын.

Посягнул на престол.

Я переварил это за полторы секунды, уложив в клиническую картину. Покушение на императорскую власть — масштаб серьёзнее, чем шпионаж или коррупция. Это приговор без срока давности, каторга без права переписки, расстрел в подвале, если поймают. Высшая категория государственных преступлений.

И при этом Император доверил мне, сыну этого человека, операцию на мозге цесаревны Ксении. В секретной резиденции, за закрытыми дверями, под охраной, с Гольдманом в ассистентах.

Доверил свою дочь.

Не доверяют скальпель в руки человека, которого собираются уничтожить. Значит, я — отдельная боевая единица, оценённая по собственным заслугам. Отец — отдельно, сын — отдельно. Разные диагнозы, разные карты.

Угрозы для клиники нет. Угрозы для Вероники нет. Угрозы для команды нет.

Остальное не важно.

Фырк в кармане моей куртки завозился. Я почувствовал, как его маленькие лапки упёрлись мне в бедро, и тёплое, пушистое тело напряглось. Он пытался понять, почему я такой спокойный.

Бурундук привык к моим эмоциям, как фельдшер привыкает к показаниям монитора, и сейчас его монитор показывал ровную линию там, где он ожидал тахикардию.

Я мысленно погладил его — не рукой, а тем внутренним импульсом, который проходил через нить привязки, и Фырк слегка расслабился, хотя и не до конца. Он мне не верил.

— Тогда мне плевать, — сказал я.

Серебряный моргнул. Один раз, медленно, как сова.

— Я этого человека не помню и не знаю, — продолжил я, и каждое слово было абсолютной правдой, потому что я действительно не помнил Григория Радулова. Тело помнило — где-то в глубине нейронных связей, в тех слоях памяти, до которых я не добирался, может быть, хранились запах его одеколона, тембр голоса, прикосновение ладони к детской макушке. Но я — тот «я», который принимал решения и нёс за них ответственность, — не помнил ничего. — Если он никак не влияет на мою жизнь и моё дело — пусть остаётся хоть трижды предателем.

Я помолчал. Секунду, не больше.

— Встреча с Гольдманом отменяется. Мне не нужны чужие скелеты в шкафу, Игнатий. У меня своих пациентов хватает.

Серебряный коротко рассмеялся.

Смех его звучал негромко, сухо, как хруст осеннего листа, но в нём было нечто, чего я не ожидал — признание поражения. Серебряный проиграл этот раунд и не пытался этого скрыть. Он закинул карту «предатель отец», козырь, бьющий большинство людей наповал, а я посмотрел на неё, оценил и сбросил в отбой.

— Ваш прагматизм делает вам честь, — сказал он, и усмешка на его лице стала мягче, человечнее — если это слово вообще имело смысл применительно к Серебряному. — Вы правы. Искать Радулова бессмысленно — он давно залёг на дно в другой стране. А Филипп Самуилович Гольдман сейчас и так слишком занят здоровьем Государя.

Он махнул рукой. Жест, закрывающий тему, ставящий точку.

— Оставим это.

Я кивнул.

— Двуногий, — прошептал Фырк из кармана, и голос его был тихим, осторожным, как шёпот медсестры в палате интенсивной терапии. — Ты правда в порядке? Или ты просто очень хорошо притворяешься?

Хороший вопрос, пушистый. Очень хороший вопрос.

Я не стал на него отвечать.

Серебряный тоже кивнул. Личное осталось за бортом, и теперь в кресле напротив меня сидел не манипулятор, а главнокомандующий.

Он выдвинул верхний ящик стола, достал папку — плотную, тёмно-синюю, с гербом Канцелярии на обложке — и положил её между нами. Раскрыл. Внутри лежали фотографии, схемы, выписки из реестров, и я мельком увидел знакомое лицо на верхнем снимке: Павел Демидов, заместитель главы Владимирской Гильдии, в парадном мундире, с улыбкой человека, привыкшего к фотовспышкам.

— Вернёмся к актуальным диагнозам, — сказал Серебряный, и голос его стал жёстким, сфокусированным, с металлическим оттенком, какой появляется у людей, привыкших отдавать приказы, за невыполнение которых стреляют. — Демидов. Я буду брать его на днях. Доказательная база собрана: ментальный след из ауры Величко, показания Ворона, финансовые транзакции — мои люди нашли три офшорных счёта в Цюрихе, через которые он оплачивал закупку артефактов-экстракторов.

Он перевернул страницу в папке — схема подвала, та самая, с клетками и артефактами, и я узнал планировку, описанную Фырком.

— Но он заместитель главы. Владимир пусть и не Москва, но это достаточно влиятельная Гильдия, — продолжил Серебряный, и в его голосе проскользнула нотка профессионального раздражения. — У него имеются связи. Покровители в Сенате. Юристы, готовые утопить любое дело в процессуальных тонкостях. Мне нужно, чтобы обвинение было безупречным. Хирургически точным, если угодно.

Он посмотрел на меня.

— А инквизиторы? Да и сам глава Московской Гильдии?

— Использовать их, значит поднять лишний шум. Неизвестно как они себя поведут. Лучше не рисковать и поставить их перед фактом. Но, — он строго посмотрел на меня, — в связи с тем, что я сказал ранее, мне потребуется ваше присутствие, Илья Григорьевич. Вы — единственный лекарь, способный официально зафиксировать и доказать факт извлечения Искры из духов-хранителей. Сонар даёт вам возможность увидеть повреждения в астральном поле, а ваш медицинский статус придаёт заключению вес, от которого суд не сможет отмахнуться.

Я кивнул. Тут не о чем было раздумывать — Демидов держал живых существ в клетках и выкачивал из них жизненную силу. Я видел, что стало с Фырком после плена. Видел Ворона — облезлого, истощённого, с потухшей Искрой. Если для того, чтобы посадить эту мразь, нужна моя подпись под экспертным заключением, то она будет.