Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Тогда главный вопрос — скорость подъёма.

— Считал, — он положил передо мной лист с датами. — Смотри на совпадение. Ночная лавина ударила день в день с завершением зачистки пустых адресов, тех, что Лена слышит как тишину. Доели слой, перешли к следующему, без паузы. Отсюда темп, первый цикл занял девять суток, но там была разгонная фаза, калибровка, четыре маски. Рабочая скорость видна по второму циклу, и она выше. — Его карандаш остановился на последней строке. — Пять суток, Илья. Плюс-минус сутки на мою погрешность. Через пять суток планка дойдёт до средних магов. Под неё уйдут Лена, Семён, половина лекарей города. Вся наша команда в зоне поражения, вопрос только очерёдности.

Я стоял над его листом и делал то, что делаю над самым страшным анализом, переводил цифру в план.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сформулируем, что мы знаем, без страха и лирики. Есть циклы, кванты, регламент. Значит, программа. Программа не висит в воздухе, её кто-то исполняет, железо, установка, аналог Эфеса, только промышленный. Канцелярия одиннадцать суток прочёсывает город и не находит. Почему?

— Потому что ищет глазами людей, — Грач поднял голову. — Обыски, ведомости, энергопотребление, подвалы. Они ищут завод. А искать надо то, что этот завод делает.

— А делает он дыры в астрале, — я посмотрел на карту, на четыре пятна и на пустоту между ними, которую мы научились видеть только вчера. — И фонит он в астрале, и следы его, девять чёрных узлов, ходят по небу, где ни один обыск не бывал.

Разговор оборвал телефон.

— Илья Григорьевич, доброе утро, если оно доброе, — Державин шуршал блокнотом бодро, из чего следовало, что спал он часа четыре и считал это отпуском. — Три пункта. Хлебозаводы вышли на полную, коридор пекарям сработал, спасибо. Бензин для рефрижераторов на исходе, мне нужен наряд на армейские заправки, подпишите до девяти. И третье, ваши интенданты просят перловку заменить гречкой, я отказал, гречка резервная. Возражения по перловке принимаются письменно.

— Наряд подпишу через десять минут. По перловке возражений нет, по гречке буду жаловаться Государю.

— Жалуйтесь, — одобрил Державин. — Очередь на жалобы Государю сейчас короткая. Работайте.

Гудки. Я положил трубку, посмотрел на Грача, на карту, на рассветное окно, за которым лежал город, и сформулировал решение, которое созрело за эту ночь до последнего слова.

— Мы ищем машину одиннадцать суток по земле, по земле её спрятали грамотно. А в астрале она фонит. Хватит искать глазами людей. — Я повернулся к посту связи. — Лена проснулась? Зовите. Все пятеро, ко мне, к девяти.

К девяти утра в кабинете стало тесно.

Первым сквозь стену прошёл Ррык, и от его появления настольная лампа мигнула, а у меня заложило уши, как на посадке. Лев занял половину свободного пола, лёг, недовольно поводя гривой, и высказался о помещении раньше любых приветствий.

— Твоя башня воняет мёртвым железом, лекарь, — сообщил он. — У меня от неё чешется под шкурой. Запомни, я терплю это ради охоты, и терпение моё имеет размер. К полудню либо у нас будет след, либо я пойду искать его сам, без твоих карт.

— К полудню будет след, — сказал я. — Спасибо, что вошёл.

Следом просочилась Шипа и села на подоконник, собранная, с прижатыми ушами. Ворон возник на спинке свободного стула, нахохленный. Айла повисла в углу под потолком серебристой тенью, и последней точкой сбора стал Фырк, занявший центр моего стола с видом председателя.

Люди в кабинете тоже были, Лена у карты со своим журналом и Грач с циркулем и линейкой, единственный человек в Империи, способный готовить пеленгационную сетку для существ, которых он не видит и не слышит.

— Ставлю задачу, — я подошёл к карте. — Слушайте как боевое отделение, потому что с этого часа вы оно и есть. Цель, установка, которая ест город. Она где-то в пределах кольца, спрятана от людских глаз, от обысков и от ведомостей. От вас её спрятать нельзя, она пьёт Искру, значит, оставляет след в вашем слое. Исходные точки, выеденные кварталы, их у Лены двенадцать, вот они, помечены серым. Метод, от каждой мёртвой зоны берёте направление следа и идёте по нему. Следы обязаны сходиться. Там, где сойдутся, стоит наше железо.

— Мой город, — Ррык поднял голову, и рокот на дне его голоса отозвался дрожью в оконном стекле. — Восемьсот лет мой. Я пойду первым, и когда найду того, кто в нём жрёт, я буду рвать глотки, лекарь, и твоя медицина мне не указ.

— Рвать будешь по команде, — сказал я. — Сначала ищем.

— След читается тактильно, — проскрипел Ворон со стула. — Издали он мутный. Нужен контакт с выеденным местом, сесть, коснуться, взять направление. На каждую точку уйдёт время. Распределяй.

— Я чую запах украденной Искры за квартал, — Шипа говорила тихо, и хвост её ходил маятником по подоконнику. — Могу идти без касания, по верху. Быстрее и грубее Ворона. Ставь меня на дальние точки.

— Так и делим. Ворон берёт четыре ближние зоны, точное чтение. Шипа, шесть дальних, грубый веер. Ррык идёт по центру, ты сила прикрытия, если кого-то из них прижмёт, твоя работа, выдернуть. Айла…

— Наблюдаю сверху, — сказала летяга из своего угла. — И скажу одно, Лукумон, бесплатно, что для придворной большая щедрость. Там, где пьют кровь земли, пьющий всегда смотрит в ответ. Вы пойдёте по следу и будете думать, что охотитесь. Думайте, если так легче. Но будьте осторожны.

Все помолчали. Спорить с Айлой никто не стал, и это мне в моём отделении понравилось.

— Теперь связь, — сказал я. — Фырк.

— Наконец-то, — бурундук поднялся на задние лапы. — Докладываю схему, двуногий, слушай и восхищайся. Я сижу здесь, на столе, и держу канал на всех четверых. Что они видят, вижу я, что я вижу, рассказываю тебе. Живой ретранслятор, единственный в мире, потому что ни у кого больше нет привязки к Лукумону и наглости одновременно. Условия эксплуатации, тишина в кабинете, не трясти, не тыкать пальцами. И спецпаёк. Двойной. Я буду работать головой за шестерых, а голова у меня питается, между прочим, не воздухом.

— Утка с полевой кухни Державина, — сказал я. — Целиком. После операции.

— Ты слышал, счетовод? — Фырк повернулся к Грачу, который ничего не слышал. — Запиши в свою ведомость, утка, одна штука, получатель я. Это теперь официальный документ.

Лена развернула к себе журнал.

— Я дублирую по земле, — сказала она. — Камертоном. Каждое направление, которое даст Ворон или Шипа, я проверяю со своей стороны, где фон проседает, туда и нитка. Две независимые системы замера, Илья Григорьевич, как вы любите.

— А я наношу пеленги, — Грач разложил на столе кальку поверх карты. — Точка выхода, азимут, время. Три пересечения дадут район, пять, объект. Диктуйте в любом порядке, я разберу.

Я оглядел свой военный совет, лев на полу, кошка на подоконнике, ворон на стуле, летяга под потолком, бурундук на столе, биокинетик с журналом и человек-калькулятор с циркулем. Ни один штаб в истории Империи не выглядел так, и ни один не был мне дороже.

— Выход сейчас, — сказал я. — Работаем.

Они ушли сквозь стены, все четверо, и в кабинете сразу стало просторно. Я остался у окна, глядя на утренний город. Где-то там стояло железо, которое пило мою столицу одиннадцатые сутки. Всю жизнь я ставил диагнозы чужими руками, по проводу, по камере на шлеме, по голосу Тарасова. Сегодня я впервые делал это через астрал.

В час дня в кабинет вошёл Серебряный, поставил на стол короб закрытой связи и произнёс, не глядя мне в глаза:

— Слово было дано, Илья Григорьевич. Канал ваш. Пятнадцать минут, линия чистая, я буду за дверью.

Формулировку про слово я оценил, магистр вернул долг той самой монетой, которой я его про себя попрекал, и по этому жесту было понятно, что попрёк он тогда услышал, хотя вслух не звучало ни звука. С менталистами вообще выгодно ругаться молча, экономит связки.

Канал собрался с первого раза.

— Разумовская у аппарата, — сказала Ника официальным голосом. — Если это снова проверка линии, передайте магистру, что мой список угроз он читал, пункт про укус остаётся в силе.