Император Пограничья 17 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— К июлю закончим ещё три дома, — сказал фон Штайнер, окидывая площадку профессиональным взглядом. — Если геоманты не подведут с фундаментами.

— Не подведут, — заверил я.

Город рос. Из деревянного острога превращался в настоящую столицу с мощёными улицами. Люди переезжали из изб в квартиры, меняя сортир на улице на в уборную с проточной водой. Прогресс, который в столицах занял столетия, здесь происходил за месяцы.

И вместе с прогрессом приходили новые проблемы. Зависть к соседям, споры о справедливости распределения, обиды на то, что кому-то досталось больше. Неизбежная плата за любые перемены.

Но это были хорошие проблемы. Проблемы роста, а не выживания.

Частный сектор располагался за каменными стенами, в той части Угрюма, которую местные уже успели окрестить «слободой». Здесь не было шестиэтажных громадин фон Штайнера — только привычные глазу деревянные избы с резными наличниками, сараи для скотины и огородные участки, огороженные невысокими заборами.

Я шёл по утоптанной дорожке между домами, и Захар едва поспевал за мной, листая на ходу какие-то бумаги. Утренний воздух пах дымом из печных труб, навозом и прелой землёй — запахи деревни, которые не спутаешь ни с чем.

Избы стояли ровными рядами — геоманты при переносе разместили их аккуратнее, чем они стояли на старых местах. Система каменных желобов, придуманная ещё прошлой весной, позволяла перемещать целые дома: брёвна скользили по гладким полукруглым каналам под действием собственного веса, а на ровных участках помогали гидроманты, покрывая желоба льдом. Технология работала исправно — вот только людям от этого было не легче.

Бабка Агафья ждала меня у калитки, словно знала о визите заранее. Знахарка и травница, она жила в Угрюмихе ещё до моего появления и помнила деревню, когда та умещалась в полтора десятка дворов.

— Здравствуй, батюшка-воевода, — старуха поклонилась, но без подобострастия. — Заходи, чаем угощу.

— Как устроилась, Агафья Тимофеевна? — спросил я, оглядывая её избу.

Дом выглядел крепким — три месяца на новом месте не повредили ни стенам, ни крыше. Во дворе копошились куры, у сарая лениво жевала сено коза.

— Грех жаловаться, — ответила старуха, но тон её говорил об обратном. — Я, батюшка, пятьдесят лет в избе прожила, помирать в ней и буду. Какие квартиры? Там же ни курей завести, ни огород вскопать. Куда мне эти каменные клетки?

Я понимал её. Для потомственного крестьянина, всю жизнь прожившего на земле, квартира в многоэтажном доме — всё равно что клетка для вольной птицы. Пусть тёплая, с водопроводом и канализацией, но клетка.

— Однако… — Агафья помедлила, подбирая слова, — не всё ладно, воевода. Ты уж не серчай, что старуха брюзжит, но скажу как есть.

— Говори.

— Участки нам нарезали по три сотки. А обещали-то пять. Мне-то хватает, я одна, но Ивашиным куда три сотки? У них семья в восемь душ, скотины — корова, три козы, свиньи. Где им развернуться?

Захар нахмурился, зашуршал бумагами.

— Земля тут хуже, — продолжала старуха. — У оврага, глина одна. В центре-то, где мы раньше жили, чернозём был — хоть кол воткни, прорастёт. А тут… — она махнула рукой. — И колодец один на двадцать дворов. С утра очередь, как за хлебом в голодный год.

— А компенсация? — спросил я. — Вам же выплачивали за неудобства.

— Десять рублей, — Агафья хмыкнула. — Это за дом, который мой дед ставил? За землю, которую три поколения обрабатывали?

Формально она была неправа. Дом перенесли целиком, земля в центре никогда не принадлежала жителям — просто они на ней жили, самовольно создав деревню в Пограничье, а десять рублей являлось рыночной ценой новой избы. Но я понимал, что формальная правота здесь ничего не значит. Для Агафьи и таких, как она, земля, на которой жили их предки, была чем-то большим, чем участок в кадастровом реестре.

— Разберусь, — сказал я. — Что ещё?

— Поговори с Митяем, — посоветовала старуха. — Он тебе больше моего скажет. Да только осторожнее — он нынче злой, как цепной пёс.

Митяя я нашёл через два двора. Охотник сидел на крыльце своей избы и чинил силки, но при моём появлении отложил работу и поднялся. Я помнил его ещё по первым дням в Угрюмихе — он был среди тех, кто приходил по мою душу ночью с кузнецом Фролом, а потом, много позже, дрался с рязанским каменщиком из-за девки.

— Ваша Светлость, — в его голосе не было враждебности, но и радости от визита тоже.

— Здравствуй, Митяй. Как живёшь?

Охотник скривился.

— Как живу? А вот так и живу, — он обвёл рукой двор. — Нас выселили, как шавок, а на наших местах теперь приезжие дома себе строят. Говорили — приоритет коренным. А я вижу — купец московский себе два участка откупил в самом центре. Два! Где моя изба стояла, где отец мой жил и дед.

— Участки в центре продаются с аукциона, — вмешался Захар. — Деньги идут на строительство. На те самые дома, где твои соседи квартиры получили. На дороги, на водопровод, на…

— Да мне плевать, куда они идут! — перебил Митяй. — Мой дед здесь жил, отец жил, я жил. А теперь — п-шёл вон на окраину. Чтоб какой-то толстосум из Москвы мог себе хоромы на моей земле отгрохать.

В его словах была горечь человека, которого лишили чего-то важного — не денег, не имущества, а чувства укоренённости, принадлежности к месту. Формально всё было справедливо: компенсации выплачены, выбор между квартирой в городе и избой в частном секторе был добровольным, новое жильё ничем не хуже старого. Но эмоционально Митяй и такие, как он, чувствовали себя ограбленными.

— Участки в центре ушли по рыночной цене, — попытался объяснить Захар. — Аукцион был открытый, любой мог…

— Любой? — Митяй зло рассмеялся. — Любой с десятью тысячами в кармане? Откуда у охотника десять тысяч? Я за всю жизнь столько не заработаю.

Он был прав. И я понимал это лучше, чем Захар с его бумагами и цифрами.

— Сколько семей в таком же положении? — спросил я управляющего.

Тот полистал документы.

— Из коренных угрюмовцев в частном секторе — сорок три семьи. Из них с жалобами на размер участка — около двадцати. На качество земли — примерно столько же. На водоснабжение — почти все.

— Про участки — разберись, — велел я. — Если обещали пять соток — должны быть пять соток. Если земли не хватает, значит, нужно расширять границы частного сектора.

— Там овраг… — начал Захар.

— Засыпать. Или выровнять. Геоманты справятся. И колодцев добавить — минимум один на пять дворов, лучше даже на три.

Митяй смотрел на меня исподлобья, всё ещё недоверчиво.

— А земля в центре? — спросил он. — Та, что дед мой распахивал?

Я помолчал, обдумывая ответ.

— Землю в центре не верну, — сказал я честно. — Она уже продана, договоры подписаны. Но компенсацию пересмотрю. Десять рублей за участок, который обрабатывали три поколения, — это несправедливо. Даже если по закону всё правильно.

Охотник не ответил, но что-то в его взгляде изменилось. Не доверие — скорее готовность подождать и посмотреть, сдержу ли я слово.

— Захар, — я повернулся к управляющему, — составь список всех коренных жителей, которых переселили из центра. Пересчитай компенсации с учётом срока проживания семьи на участке. И подготовь предложения по расширению частного сектора.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

Я ещё раз оглядел ряды изб, сараи, куриц, копошащихся в пыли. Старый уклад, который не вписывался в новый город. Люди, которые не хотели меняться, потому что не видели в переменах ничего хорошего для себя.

Город рос, и рост этот был болезненным. Не только для стен и улиц — для людей, которые здесь жили задолго до того, как Угрюмиха превратилась в Угрюм.

Глава 11

Полуденное солнце пробивалось сквозь высокие окна кабинета, отбрасывая косые лучи на стопку досье, которую Артём подготовил накануне. Я перелистнул последнюю страницу и отложил папку на край стола, когда дверь открылась, впуская первого посетителя.