Шеф с системой. Экспансия (СИ) - "Afael"

В избе снова повисла тишина. Только хриплое, влажное дыхание Мишки прерывало гудение огня в очаге.

Священник смотрел на меня так, словно впервые увидел. Вся его ярость куда-то ушла, оставив место мучительному раздумью. Человек, посвятивший жизнь травам и молитвам, сейчас решал, стоит ли довериться чужаку, который говорит невозможные, еретические, но спасительные вещи.

Панкрат тяжело выдохнул, и его могучие плечи опустились.

— Гордыня в тебе говорит, боярин, или истина… не мне судить, — глухо произнес он. Посмотрел на синюшное лицо пацана и махнул рукой. — Ладно. Берите его. В храме я вам бесовщину разводить не дам. За церковью старая просвирня стоит, там печь каменная и столы широкие. Туда несите.

Я коротко кивнул, чувствуя, как отпускает туго сжатая пружина в груди.

— Ярик, Иван. Заворачивайте пацана в тулуп. Только очень осторожно, не трясите.

Через четверть часа мы устроили Мишку на деревянной лавке в тесной, но жаркой просвирне, насквозь пропахшей старой пшеничной мукой и древесной золой. Панкрат, молча сходивший в келью, с глухим стуком сгрузил на широкий стол охапку сушеных трав и с тяжелым сомнением посмотрел на меня.

— И что теперь, повар? Что за зелье ты собрался варить?

Я пододвинул к себе кусок плотного пергамента, чудом завалявшийся на подоконнике, вытащил из очага остывший березовый уголек и склонился над столом.

— Теперь, отче, мы будем составлять рецепт.

Глава 15

Ярослав

Ярослав стоял у раскалённой каменной печи, чувствуя, как от жара тает снег на сапогах, и молча смотрел на Веверина.

В тесной просвирне пахло старой мукой, древесной золой и воском. Пацан на лавке у стены дышал так, словно в его проваленной груди кто-то медленно, с наслаждением рвал мокрый холст. Каждый вдох — хрип и бульканье, каждый выдох — тонкий свист сквозь дырявые мехи. Хмурый Отец Панкрат громыхал у стола глиняными горшками, раскладывая принесённые из кельи травы.

А Сашка пугал.

Он замер упершись невидящим взглядом в затянутое морозными узорами окно и не двигался уже несколько минут. Вообще. Даже не моргал, будто душа покинула тело и улетела куда-то далеко, оставив в просвирне только пустую оболочку. В слабом свете лучины его лицо казалось высеченным из серого камня, а губы беззвучно шевелились, выплёвывая странные слова, от которых у княжича холодок пробегал по хребту.

— Пятнадцать долей… — едва слышно, на одной ноте бормотал его друг. — Цетрария. Усниновая кислота. Семьдесят восемь и три… точка кипения. Восемьдесят пять — порог. Девяносто два — распад. Липосома… сорок долей жира… транспорт в альвеолы…

Ярослав не знал этих слов. Ни один лекарь на его памяти не говорил на таком языке — чужом и пугающе точном, будто Сашка читал вслух из какой-то бесовской книги, написанной не людьми и не для людей. Княжич покосился на Панкрата и увидел, что священник тоже застыл с пучком сушёной полыни в руках и смотрит на Веверина так, как смотрят на одержимого — с суеверным ужасом и болезненным любопытством.

Сашка сейчас не походил ни на знахаря или алхимика, ни даже на того весёлого, острого на язык парня, его друга, которого Ярослав знал последние месяцы. Он походил на полководца, который в уме расставляет полки перед кровавой сечей, холодно прикидывая, сколько людей сегодня ляжет в землю и стоит ли оно того.

И в этот момент Ярослав вдруг понял, почему ему так не по себе. Не от Сашкиного бормотания и не от хрипа умирающего мальчишки. Тут было другое замешано.

В просвирне их было четверо. Он сам, Сашка, Панкрат и пацан на лавке.

Но ощущение было такое, будто пятеро.

Кто-то ещё сидел здесь, в углу, в тени, куда не доставал свет лучины. Кто-то терпеливый и голодный. Он пришёл за своим и не собирался уходить с пустыми руками. Ярослав не видел его, но чувствовал кожей, тем древним звериным чутьём, которое достаётся воинам вместе с первой кровью на клинке.

Смерть была здесь.

Она сидела на краю лавки, положив костлявую ладонь на впалую грудь мальчишки, и ждала. Каждый его хрип — это она тянула к себе, каждый свистящий выдох — она примеривалась, готовясь сжать пальцы.

Ярослав был воином. Он привык смотреть врагу в лицо, привык к запаху крови и звону стали. Наконец, к тому, что смерть на поле боя — это честный противник, которого можно встретить с мечом в руке. Там всё понятно: вот враг, вот твой клинок, руби или умри.

Но здесь… Здесь враг был невидимым. Он жрал ребёнка изнутри, медленно и неотвратимо, и меч Ярослава против него был бесполезной железкой. От этого бессилия, от невозможности ударить в ответ, сделать хоть что-то — княжичу становилось по-настоящему жутко.

— Эмульгатор… — продолжал бормотать Сашка сухим голосом. — Прополис. Десять долей. Гомогенизация при охлаждении… концентрация полтора процента… распад палочки через два часа…

Панкрат осторожно положил полынь на стол и перекрестился. Губы его беззвучно шевелились — молился.

И Ярослав его понимал. Для священника, который всю жизнь учил паству смиряться перед волей Божьей, который отпевал умирающих и утешал их близких словами о райских кущах, происходящее сейчас было чем-то запредельным. Сашка смиряться не собирался. Он готовился к бою с тем, с чем не положено воевать. Его брат собирался вырвать мальчишку из костлявых пальцев силой, построить какую-то богомерзкую машину и заставить смерть отступить.

Для Панкрата это была грань ереси. Прыжок в бездну, из которой можно не вернуться.

Вдруг Веверин моргнул.

Это было так резко и неожиданно после долгих минут неподвижности, что Ярослав вздрогнул и машинально схватился за рукоять меча. Сашка глубоко, шумно вдохнул, будто вынырнул из-под воды, и его плечи дрогнули. Невидимое оцепенение спало, оставив после себя только красные прожилки в белках глаз и тонкую плёнку пота на лбу.

Сашка развернулся от окна, и Ярослав невольно подобрался. Столько ледяной ярости было сейчас в глазах Веверина, что на мгновение княжичу показалось — он смотрит не на человека, а на того, кто пришёл убивать и точно знает, как это сделать.

— Всё, — глухо сказал Сашка. — Я знаю, как его вытащить.

Он подошёл к столу, бесцеремонно сдвинул в сторону глиняные горшки и пучки трав, освобождая место. Панкрат дёрнулся было возмутиться, но наткнулся на Сашкин взгляд и промолчал.

— Отче, — Сашка ударил ладонью по столешнице, и этот звук в тишине просвирни прозвучал молотом. — Забудь про свои отвары. Против того, что жрёт ему лёгкие, твои настои как плевок против пожара. Садись и слушай, потому что сегодня ты будешь у меня на подхвате.

Ярослав затаил дыхание.

Он видел, как здоровенный Панкрат, который мог перешибить любого мужика в деревне одним ударом и которого тут боялись как огня, медленно опустился на лавку. Поп смотрел на Веверина снизу вверх, и в его глазах была завороженность. Подчинение силе, которая не измерялась шириной плеч и крепостью кулаков.

— Мы будем делать «крепость в капле», — Сашка начал выкладывать на стол травы, разделяя их на кучки быстрыми движениями. Голос его звучал как лязг клинка о клинок. — Чтобы выжечь заразу в его груди, нам нужно войско, но войску нужны кони, чтобы доскакать до врага. Слушай и запоминай.

Он поднял пучок серовато-зелёного лишайника, похожего на клок оленьей бороды.

— Первое. Это исландский мох, ты его легочником зовёшь, но нам нужен не тот сушняк, что у тебя в мешках, а свежий, из-под снега. В нём сидит сильный и злющий яд для чахотки. Только этот яд заперт внутри, как в железном сундуке. Водой его не достать, хоть год вари. Чтобы выпустить — нужна огненная вода. Спирт. Он вскроет мох и выпустит ярость наружу.

Панкрат медленно кивнул, не отрывая глаз от Сашкиных рук.

— Второе, — Веверин бросил на стол кусок янтарной смолы. — Живица лиственницы. Свежая, не старая. Она заклеит раны в лёгких, запечатает дыры, чтобы кровь перестала сочиться. Но смола в воде не тает, сам знаешь. Нам нужен барсучий жир, чтобы её растопить и смешать.