Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Интересно и примечательно его дальнейшее поведение. Затворничество вызвало бы подозрения, и потому Арсений поступил умнее: во время войны с Муромом он сам, добровольно, встал в строй боярского ополчения. Репутацию искупившего вину рода он купил малой кровью на поле боя, и под её прикрытием спокойно доил похоронный рынок. Меня, воина по природе своей, такой жест должен был убедить вернее любой клятвы. И убедил.

Даже свою долю он брал чистыми наличными, чтобы ни единого банковского перевода не связало его с подельниками. Кубарев с Бровкиным крышевали потому, что за их спинами маячил граф, а Сивцов посредничал потому, что прикрывал его древний род.

И сыновья Арсения, когда-то пытавшиеся убить меня по заказу Лидии Белозёровой, выходило, не были чёрными овцами в белом стаде. Влад и Георгий просто пошли по отцовской тропе, выбрав на ней дорожку покровавее. Отец вёл тихий непыльный рэкет на чужом горе, мальчишки подались в наёмные убийцы. Ремесло фамильное, «почётное».

Анализируя всю эту ситуацию я пришёл к неутешительному выводу, что поверил Арсению не оттого, что разглядел в нём искреннее желание покончить с враждой. Я поверил, потому что хотел поверить. В прошлой жизни у меня вышел разлад с Трувором, а Синеус стал Химерой, которого я не уберёг и которого вынужден был встретить клинком, спасая дочь. Эта незажившая вина и тянула меня помогать чужим, незнакомым людям: у меня не сложилось с моими братьями, так пусть сложится хоть у этих.

В этой троице Воронцовых мне почудилось кривое отражение меня и моих братьях, и пройти мимо я не сумел. Более того, своей рукой свёл Арсения с отколовшимся Германном, который сменил фамилию на Белозёрова и годами не разговаривал с роднёй. Я попросту принял слова Арсения за чистую монету — за усталость человека, которому и впрямь надоело враждовать, что со мной, что с роднёй.

Тогда я ещё не ведал, что Синеус вернётся живым. Теперь, когда брат вернулся ко мне и примирение из несбыточной мечты обернулось делом нескольких разговоров, разоблачение Арсения било вдвойне. Моя тяга верить, что человек и вправду способен измениться, однажды уже сделала меня слепым. С другой стороны, без неё со мной сейчас бы не было Черкасского, Ракитина, Дитриха…

Так или иначе, никаких хитрых расчётов Арсений не строил. Такие, как он нюхом чуют, куда надавить. Холодный делец разыграл надлом, потому что в открытую пытаться мстить, как это делал дурак-Харитон, было невыгодно и смертельно опасно, а отойти, прикинуться павшим и пересидеть — единственный разумный ход.

Злость внутри понемногу трансформировалась в иное, более полезное чувство. Я прикинул масштаб: почти сотня тысяч рублей в год, и это только по Владимиру. Дело у этих мерзавцев поставлено было с той самой любовью к порядку, с какой иные ведут хозяйство: у каждого своя доля, свой участок, своя отчётность. Не хватало разве что годового собрания да грамоты «лучшему вымогателю года».

Итак, Сивцова можно казнить хоть сегодня, но через месяц Воронцов посадит на его место нового распорядителя, и всё завертится по новой. Бить надо не по рукам, а по голове. С этой мыслью я начал думать о том, как буду ломать графа.

Мы с Крыловым просидели над планом полдня, и к концу совещания всё было расчерчено до мелочей: брать сеть в одно утро, на рассвете, чтобы никто никого не успел предупредить, и каждое звено подвести под три независимых свидетеля. Тогда ни один адвокат не выдерет из дела ни единой нитки.

Крылов сложил листы в ровную стопку и подбил их о столешницу.

— Двое мелких сдадут всех и каждого, едва покажешь им камеру, — обронил он. — А граф станет божиться, что чист. Убедительно станет, с чувством, со слезой. Только сфальшивит он, Прохор Игнатьевич, к лысой бабке не ходи.

Он поднялся и уже у самой двери задержался, будто кое-что вспомнил.

— Вы ведь его тогда пощадили, Ваша Светлость, — проговорил он не то вопросом, не то осторожным напоминанием.

Можно было сесть и долго посыпать голову пеплом, но в этом не было смысла. Моя милость к Воронцову была не наивностью желторотого юнца, а расчётом, и отчасти расчёт окупился.

— Я не его щадил, Григорий Мартынович, — голоса я не повысил. — На выборах в Боярскую думу я заключал мир с осколком древнего рода ради вещей вполне осязаемых: спокойствия Владимира, лояльности боярства, погашения кровной вражды, превращения вероятного врага в управляемого подданного.

И всё это я получил. Арсений склонил голову при свидетелях, род не взбунтовался, город выдохнул. Милость дала ровно то, на что я рассчитывал. Перевоспитывать злодея я не собирался, я его тогда и злодеем-то не считал, не было никаких оснований. То, что Арсений втихаря грел руки на похоронах, той сделки не отменяло. Это всплыло лишь два года спустя.

— Преступлений за ним тогда не имелось, судить было не за что. Так что ошибся не я, а он, когда решил, что мир даёт ему право тихо обирать моих подданных в час их горя. За всю свою грязь он мне теперь заплатит сполна.

Вдобавок, вина за сам факт рэкета лежала в первую очередь на бреши в самой системе. Похоронное дело не проверялось как отрасль, в него не ступала нога ни одного ревизора, и зараза завелась именно там. Крылов в первую волну шёл по самым кровавым: по убийцам, отравителям, казнокрадам, чьи подписи стоили людям жизней. До тихого мошенника на чужом горе очередь попросту не дошла. Охватить всё разом не под силу никому. Есть предел того, сколько способна перелопатить любая облава за один заход.

Чистка — не разовый удар, а долгая работа. Верхний слой я срезал, а нижний за это время разросся, и это не промах, а попросту незавершённое дело, которого за один присест не закончить.

Фальши в моих словах Крылов не уловил и, кажется, чуть отпустил плечи. Едва приметно кивнул и вышел.

Взяли сеть в одно утро, как и условились, без шума. Кубарева накрыли на подложном участке: Родион подсунул ему фиктивного покойника, тот за деньги оформил его на «хорошее» место, и всё легло на запись — голос к голосу, купюра к купюре. Бровкина прихватили на той самой жалобе-приманке. Неделю он прилежно прятал бумагу в нижнем ящике стола, под ворохом старых протоколов, пока его не повязали. Как только запахло каторгой, обоих тут же прорвало. Воронцова сдавали взахлёб, перебивая друг друга, выторговывая себе послабление и наперегонки выкладывая суммы с датами, которых у них пока никто и не спрашивал.

С Арсением так просто не вышло. Древний род за спиной, паутина налаженных связей, и репутация праведника, которую я ему два года назад своими руками и выправил. Удивительная закономерность: чем древнее род, тем твёрже человек убеждён, что предки накопили ему не долги и не врагов, а персональное освобождение от голоса совести. Совесть на этот счёт обычно имеет особое мнение.

Иронично, что явился он, сам, без вызова или повестки. Хотел опередить правосудие и попытаться отвести от себя подозрение. Та же опущенная голова, та же ровно отмеренная скорбь, почти праведное негодование. Опустился на стул, сложил руки на колене и повёл речь — тихо, без единой запинки, как и подобает оскорблённой невинности.

— Ваша Светлость, мне больно, — начал он, и голос его дрогнул. — Больно, что после всего, через что мы прошли, после крови, в которой захлебнулся мой род, и которую мы вместе с вами проливали на полях сражений, вы верите каким-то проходимцам. Они валяют моё имя в грязи, выгораживая свои шкуры, а вы… вы готовы встать на их сторону!..

Здесь он и оступился. Полез за тем же ключом, что отпер дверь в прошлый раз. Я слушал его и видел весь механизм насквозь, до последнего зубца. Не хотелось даже кричать на него, этот порыв давно отгорел. Я выдвинул ящик, достал папку Крылова и начал метать перед ним лист за листом, неторопливо, будто сдавал карты тому, кого заведомо обыграл.

Первым лёг лист со схемой денег. Поверх — банковские выписки: поступления на подставные счета, куда он вносил полученную наличность. Надо ведь получать процент на сберегательном счёте, деньги должны работать, ага.