Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Ярославль оказался другим. Казармы там стояли в аварийном состоянии, зато ремонт уже кипел вовсю и не первую неделю, а полковник Дьяков лучился обходительностью, под которой угадывалась пустота, как под свежей штукатуркой угадывается гнилое бревно. Ярославских Стрельцов прежняя власть превратила в личную охрану бояр, окраинные деревни побросали, и крестьяне там гибли десятками от тварей. Сейчас этого уже не водилось, и всё же память о позоре висела в воздухе, и люди отводили глаза.

Один пожилой сержант, прознав, что барон самолично объезжает все полки до единого, хмыкнул в седые усы:

— Первый начальник, что до нас доехал, а не по магофону спросил, как служба.

Муром Синеуса порадовал. Следы войны с Владимиром там уже зарубцевались, ведь недоумок князь Терехов додумался кинуть своих Стрельцов против армии Владимира. Вдобавок боевого духа у людей было побольше, чем у соседей. Эти дрались всерьёз и знали цену порядку. Полковник Терентьев встретил барона по-деловому, без расшаркиваний и без холода, и оказался единственным из всех, с кем разговор сразу пошёл о тварях, маршрутах и потерях.

Суздаль обдал привычной расхлябанностью: запущенность, бумаги трёхмесячной давности, наследие дряблой тюфякинской руки, которую только-только взялись выправлять. Капитан Вафин, командир суздальской роты Стрельцов, лишь мямлил и отводил глаза, когда речь заходила о найденных нареканиях.

Зато Гаврилов Посад, притиснутый к самому Пограничью, оказался компактным и злым, как и положено месту, где Стрельцам каждый день напоминают, зачем они вообще существуют на свете. Стычки с Бездушными шли там еженощно, и забыть своё ремесло никто не успевал. Майор Веремеев держался сдержанно, но по взгляду читалось ясно: ждёт не разговоров, а конкретики.

Синеус нигде не командовал, не требовал и не закатывал разносов. Смотрел, слушал, записывал, вертя в свободной руке потёртую медную копейку. С рядовыми выходило куда теплее, чем с офицерами, и про тварей, про тропы, про снаряжение солдаты выкладывали ему то, чего полковники предпочитали не выносить из штабов. А командиры, глядя на это, успокаивались. «Ездит, записывает, ну и пусть себе, — читалось на их лицах. — Бумажный генерал, блатной выскочка при княжеской милости».

Тем временем перед бароном разворачивалась настоящая беда, ради которой Платонов его и поставил. Сведения от егерей и дозоров приходили в шести разных форматах, никто их между собой не сводил, и каждое княжество глядело только в собственный огород. Три гнезда на стыке Костромы и Ярославля не значились вообще нигде: оба полка дружно числили этот клочок леса чужим сектором и спихивали друг на друга. Твари там плодились в тишине и покое, не отмеченные ни единой бумагой.

Чтобы залатать прореху, Синеус разослал командирам запросы: патрульные данные, карты гнёзд, сводки потерь. Запросы ушли. Ответы поползли обратно по капле.

Владимирский полк прислал всё, но с задержкой в несколько дней; Гаврилов Посад тоже всё, однако через неделю. Муром завалил уточняющими вопросами, оттягивая выдачу, а Ярославль отдал половину и «запамятовал» вторую. Кострома сослалась на секретность и потребовала личного запроса от князя. Суздаль откопал бумаги трёхмесячной давности и гордился уже тем, что вообще что-то нашёл.

На бюрократическую неразбериху это не походило. Синеус навидался такого в той жизни и узнавал почерк с лёту. Эту войну он уже разгадал: тут не стреляют, тут побеждают тоньше — пришлют запрошенные бумаги, но не все, и не сегодня, и желательно с ошибкой в третьей графе. От приказа полковники не отказывались — исполняли его так медленно и так бестолково, что приказ терял всякий смысл, оставаясь при этом формально исполненным. Согласованное сопротивление, тихое, без единого открытого выпада.

Первым делом захотелось пожаловаться Платонову. Эту мысль Синеус отмёл, едва она поднялась. Побеги он сейчас к брату за подмогой, и подтвердит ровно то, что о нём шепчутся по штабам: ставленник на синекуре, который при первой же проблеме мчит под крыло покровителя. Так доверия не заработать вовек.

Тысячу лет назад, будучи семнадцати лет от роду, он принял под начало таких же упрямых бородатых десятников и сотников, что смотрели на брата конунга, как сопливого щенка. Тогда он начал с того, что сам, первым, повёл передовой отряд в ночную свалку. К исходу третьей битвы они перестали видеть в нём помеху. Здесь творилось то же самое, разве что битвы пока не подвернулось. Битву Синеус добудет позже. А покамест стоило обойтись малой кровью.

Он сел и набросал Огневу короткую депешу, обдумывая каждое слово:

«Полковник, полки делятся сведениями неохотно. От старшего товарища просьба прозвучит весомее моей. Поможете — буду должен. С уважением, барон Пожарский».

Ход был тонкий. Вместо того чтобы давить сверху отсутствующим авторитетом, Синеус обращался к Огневу как к профессионалу и неформальному вожаку всей этой своры. Василий Евгеньевич мог и пропустить просьбу мимо ушей. Только тогда он сам взваливал на себя ответственность за дыры в обороне шести земель, а уж этого старый служака позволить себе не мог.

Через три дня документы пошли. Не все и не разом, но для работы хватило. Синеус разложил перед собой первые сведённые карты, отыскал взглядом тот самый ничейный клин на стыке Костромы и Ярославля и придавил его монетой к столу.

— С тебя и начнём, — проговорил он вслух, обращаясь к трём незримым гнёздам.

Артём пришёл ко мне под вечер, и по тому, как он переступил порог, я понял: новости скверные. Стремянников-младший умел держать лицо, когда речь шла о деньгах, но сейчас финансовая невозмутимость ему отказывала.

— В одной из муромских пилотных деревень всплыла мерзость, Прохор Игнатьевич, — сказал он, опускаясь на стул. — Член межевой комиссии, казённый чиновник, занизил оценку земли в пользу помещика. За взятку, разумеется. Крестьяне получили наделы хуже тех, что обрабатывали на деле. Ровно те отрезки, о которых нас предупреждали ландграфиня Безбородко и ландграф Черкасский на совещании. Типовой договор дяди выписан безупречно, к букве не подкопаешься. Только против злокозненных рук исполнителя бумага бессильна.

Удар бил не по карману отдельной деревни, а по самому хребту реформы. Стоит одной комиссии оказаться продажной, и вся деревня решит, что барин с чиновником — одна шайка, а раз так, незачем менять шило на мыло. Крестьяне разуверятся в системе, а дворяне, и без того косящиеся на пилотные проекты, получат повод тыкать пальцем: вот вам ваша справедливость, вот ваши хвалёные цифры. Один продажный землемер способен отравить колодец, из которого предстоит пить всем княжествам.

— Где он? — спросил я.

— Уже под арестом. Взяли утром.

— Межевание в той деревне начать заново, с нуля, новой комиссией, и состав мне покажешь лично, — я прошёлся по кабинету, осаживая злость, чтобы говорить дело, а не рубить сплеча. — И этого мало. Аудиторский приказ с сегодняшнего дня перепроверяет межевание выборочно, по всем пилотным деревням. Договор договором, а за руку землемера пусть держит ревизор.

Артём поморщился. Я будто разом удвоил ему ворох работы, не подкинув ни единой пары рук.

— Людей не хватает, Прохор Игнатьевич. Аудиторы и так разрываются.

— Найми, — отрезал я. — Доверие потеряем — это похуже, чем недосчитаться людей. Назад его потом ни за какие деньги не выкупишь.

Он кивнул, черкнул что-то в своей вечной книжице. Найдёт. Важность происходящего он понимал не хуже моего.

— И вот ещё что, — добавил я, когда финансист уже поднимался. — Дай знать Суворину. Пусть снимет репортаж про арест. Только подаёт не как «князь помог покарать негодяя», а как «система сработала: вор пойман, землю крестьянам вернули, межуют заново и честно». Чиновники, что сидят сейчас по комиссиям и прикидывают, сколько можно отщипнуть, пусть поглядят этот сюжет за ужином. И подавятся.

Артём впервые за весь разговор позволил себе короткую усмешку и вышел. Я снова опустился в кресло. То, что утром улеглось в голове простой мыслью, к вечеру подтвердилось живым делом: вычистить — это полбеды, вычищенное надо ещё и стеречь, иначе труха набьётся в первую же трещину.