Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Глава 10

Германн Белозёров вошёл без доклада. Одного этого хватило, чтобы я всё понял раньше, чем он разинул рот. За все месяцы во главе моего казначейства граф ни разу не сунулся за порог, пока Савва не объявит о нём по форме. Аккуратность в этикете была ему настолько же присуща, как привычка сводить любой столбец к копейке, где единственная лишняя единица валит весь расчёт. Сейчас казначей стоял посреди кабинета и выглядел, мягко говоря, потрёпанным ударами судьбы. Плечи его несли ту тяжесть, какую я помнил по первым неделям, когда мы вдвоём вытаскивали казну княжества из долговой ямы.

Гадать о причинах такого вида не пришлось. Арсения арестовали утром, а молва в таком городе обгоняет любого курьера.

Я отложил ручку и кивнул на кресло. Германн остался стоять.

— Я пришёл не оправдывать его, Ваша Светлость, — проговорил он, и ровность тона давалась ему явным усилием. — Раз брата взяли, значит, улик собрали с избытком. Выгораживать вора бессмысленно, да я бы и не взялся.

Он замолк. Слова шли всё тяжелее, будто он выдавливал их по одному.

— Я вышел из рода Воронцовых давно, ещё до знакомства с вами. Ничем я Арсению не обязан, и всё-таки он мне брат, — пальцы графа сами легли на перстень безымянного, привычка человека, который в трудную минуту ищет, на что опереться. — Когда вы посоветовали нам помириться, я мог отказаться. Вместо этого протянул ему руку. Сам… Поверил, что у нас выйдет то, что не выходило, пока был жив отец. Выходит, своей верой я поручился за него перед вами.

Подняв голову, он заставил себя смотреть мне в лицо.

— И теперь мне нужно понять одно. Не запятнала ли меня в ваших глазах его кровь. Сохраняю ли я ваше доверие?..

Вот зачем он пришёл на самом деле. Страх за брата стоял у Германна не на первом месте. Куда сильнее он боялся за себя, за место подле меня, заработанное делом, а не родством, которое теперь, чудилось ему, могла замарать мразь с той самой фамилией, что он когда-то с себя стряхнул. Человек, доказавший мне свою верность словом и делом, приготовился услышать, что отныне эта верность под сомнением.

— И последнее, прежде чем замолчу, — добавил граф, опередив меня. — Суд будет, я понимаю и не прошу закрывать глаза на воровство. Прошу о другом. Не казните его.

Голос не дрогнул, хотя каких усилий ему это стоило, читалось по лицу.

— Арсений вор, а не душегуб. Он не травил людей, как Харитон, не подсылал наёмных убийц. Наживался на чужом горе, и за это его ждёт заслуженное наказание, тут я не спорю, — он перевёл дыхание. — И прошу я даже не за него. Я схоронил отца, схоронил старшего брата, схоронил племянников. Из кровной родни остался один Арсений, мерзавец он или нет, и хоронить ещё и его мне бы не хотелось.

Он не сказал, от чьей руки полегла большая часть этой родни. Отца я свалил в магическом поединке под Угрюмом, Харитона зарубил на дуэли, близнецов положил в Сергиевом Посаде, когда они пришли по мою душу. Германн знал это лучше всех в городе и всё-таки стоял передо мной, выпрашивая жизнь последнему брату, а не предъявляя счёт за остальных. Достоинства в этом было больше, чем во всех речах Боярской думы разом.

Сочувствие разыгрывать я не стал, ни к чему оно ему. Он пришёл за правдой, и правду я ему дал.

— Сядь, Германн.

На этот раз он сел. Я подался вперёд, упёршись локтями в стол.

— С тобой просто, потому с тебя и начну. Ты порвал с Воронцовыми, когда я ещё ходил безвестным воеводой. В этой грязи ты не замаран и не будешь. Ни одна строчка приговора Арсения тебе на плечи не ляжет. А если кто в городе осмелится попрекнуть тебя братом, пусть идёт ко мне, и я растолкую ему разницу между человеком и фамилией.

Морщинки у глаз казначея разгладились, будто с него сняли невидимый хомут.

— Теперь о твоём, как ты выразился, поручительстве, — я выждал, подбирая слова поточнее. — Обманулся не ты один. Я и сам видел перед собой сломленного потерями человека, наступившего на горло собственной гордости ради будущего рода. Я тоже принял его желание мира за чистую монету. Ошиблись мы оба, и стыдиться нечего: играл он мастерски, настолько, что провёл двух неглупых людей разом.

Германн слушал, не перебивая, и я видел, как с каждым словом к нему возвращается осанка, которую обстоятельства время от времени из него выбивали.

— Я должен был его раскусить, — глухо выговорил граф, и в голосе прозвенела злость на себя самого. — Я ведь знал Сеню мальчишкой. Видел, каким он рос под отцовской рукой, как тот вытравливал из него, да и Харитона, всё человеческое.

— Ты знал ребёнка, — парировал я, — а судить выпало взрослого, который сорок лет учился прятать свою натуру. Это разные люди, и спрашивать с тебя за за того, кем он стал, несправедливо. Мерзавцев я на своём веку перевидал достаточно, так что поверь: распознать подлеца, который скалится тебе в лицо, способен и слепой. А вот того, кто годами приветливо улыбается и гнёт спину, раскусить почти нельзя.

— Теперь о том, ради чего ты пришёл, — я откинулся в кресле. — Казни не будет.

Он вскинул голову, и в серых глазах зажглось что-то живое.

— Иллюзий не строй, это не милость. Будь Арсений душегубом, как твой старший брат, простился бы с головой, и ни одно твоё слово его бы не спасло. Только интересовали его не жизни, а чужие кошельки, и потому жизнь он сохранит. Каторга, конфискация всего нажитого, лишение титула и дворянства — этого хватит, и это по справедливости, — я выдержал паузу. — Родню его не трону. Ты глава собственного рода, твоя дочь замужем за ландграфом Костромы, твоё имя стоит под бюджетом, что вытащил княжество из банкротства. За брата ты не ответчик. Иди работай.

Германн встал. Поклонился от души и, не прибавив ни слова, вышел.

Оставшись один, я долго разглядывал ручку, брошенную поперёк недописанного листа. Странная штука — чужая преданность, проросшая на пепелище собственной семьи. Германн потерял родных, павших от моей руки, и всё равно служил мне честнее иных, кому я худа не сделал вовсе. Мысль зацепила другую, незваную. Странно было раздавать чужим людям милость, которой не досталось мне самому. Своих братьев в прошлой жизни я не сохранил, а просить за них в тот час оказалось не у кого.

Роскошная спортивная машина графа Кантемира Ферзена сошла с шоссе на тёмный просёлок около одиннадцати вечера, и молодой граф Феликс Строганов впервые усомнился, стоила ли затея потраченного вечера. Подъездная аллея тянулась между старых лип. По обе стороны, через равные промежутки, горели светокамни в кованых держателях и бросали на гравий ровный отсвет. За поворотом особняк открылся целиком: трёхэтажный, позапрошлого века, с белыми колоннами и широкой парадной лестницей, на ступенях которой выстроилась прислуга. Лица скрывали гладкие белые маски без единой черты, оставляя на виду только глаза и прорезь для рта.

— Ну как? — Кантемир, старше спутника лет на десять и куда увереннее в себе, разглядывал юношу с ленивой усмешкой человека, заранее знающего ответ. — Я ведь обещал показать тебе, ради чего вообще стоит рождаться в хорошей семье…

Роскошью Феликса было не удивить. Строгановы держали в Москве дом не беднее, а отец, граф Герасим, был не из тех, кто считает деньги. Зацепило другое: изысканность самой обстановки, бесшумные поклоны прислуги, ни разу не разомкнувшей губ.

В бальном зале набралось человек шестьдесят, все до единого в масках, белых, с золотой спиралью на лбу. Женщины щеголяли откровенными нарядами, выгодно подчёркивающими их красоту, мужчины придерживались строгих костюмов с янтарными запонками, ловившими огонь десятков свечей, что придавало обстановке флёр таинственного очарования. За расписной ширмой работал живой камерный оркестр, и струнная музыка стелилась под потолок, мешаясь с шёпотом, смехом, шорохом тканей. К запаху дорогих духов примешивалось что-то ещё, сладковатое и тяжёлое, похожее на дух увядающих в вазе цветов. Сразу аромат не бросался в нос, а проступал исподволь, пока привыкаешь к залу. Феликс отметил про себя, что тайное братство, способное держать живой оркестр за ширмой, вряд ли так уж изнывает под гнётом непонимающего мира.