Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр

— Или не захотел, — добавила Ника.

Марина, сидевшая рядом с ней, поймала мой взгляд и слегка покраснела.

— Это был глупый вопрос, — сказала она.

— Это был лучший вопрос за весь завтрак, — ответил я.

Измир встретил нас жарой.

Поезд дополз до конечной станции к полудню третьего дня, и когда проводник открыл дверь вагона, в лицо ударил горячий, влажный воздух. Температура на перроне, по ощущениям, переваливала за тридцать пять.

Ника сошла на перрон и зажмурилась.

— Господи, — сказала она, — наконец-то тепло.

Я промолчал, потому что «тепло» было для этого климата было преуменьшением. На мне мгновенно промкла рубашка между лопатками.

Прощались у вагона.

Алексей Павлович пожал мне руку крепко, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Рукопожатие было тёплым, и в нём чувствовалась благодарность.

— Если мембрана подтвердится, я вам сообщу.

— Сообщите в любом случае, — ответил я. — Мне важно знать, даже если я ошибся.

— Вы не ошиблись, — сказал Алексей Павлович, — Я достаточно долго работаю, чтобы отличить гипотезу от диагноза. У вас был диагноз.

Гурам обнял меня по-кавказски, коротко и сильно. Константин пожал руку, нервно улыбнулся и полез в карман за платком. Жара и волнение делали с ним одно и то же.

Марина подошла к Нике и тихо сказала ей что-то на ухо. Ника улыбнулась и кивнула. Я не расслышал, но по Никиной улыбке догадался, что Марина пожелала ей лёгкой беременности, и это было сказано с теплотой.

Трое лекарей сели в поданный экипаж и уехали в сторону правительственного госпиталя, и последнее, что я увидел, как Константин в окне экипажа разворачивает салфетку с моей схемой и тычет в неё пальцем, объясняя что-то Гураму.

Мы остались на перроне.

Вокзал Измира шумел. Носильщики с тюками на плечах, торговцы лепёшками у выхода, извозчики, зазывающие пассажиров гортанными криками на турецком, и над всем этим, белое раскалённое небо, режущее глаза.

К нам подошёл человек.

Среднего роста, в светлом европейском костюме из льна, с соломенной шляпой-канотье в руке. Лицо загорелое, с короткими усами. Глаза серые, спокойные. Он остановился в двух шагах от нас, приподнял шляпу и произнёс по-русски, с едва заметным южным говором:

— Синий кедр.

Я ответил не сразу. Пароль мне сообщил Серебряный на вечерней встрече, за день до отъезда из Мурома, и до сих пор пользоваться им не приходилось.

— Белый карниз, — ответил я.

Человек кивнул, и профессиональная цепкость в его глазах уступила место обычной деловой вежливости.

— Рустам Аскерович, — представился он. — Я ваш провожатый на время пребывания в Измире. Позвольте ваши вещи.

За его спиной, в пяти метрах от нас, двое менталистов Серебряного вышли из соседнего вагона. Один из них, тот самый, с непроницаемым лицом, мимоходом посмотрел на Рустама Аскеровича и едва заметно опустил подбородок. Кивок длился долю секунды. Подтверждение: свой.

— Рустам Аскерович, — сказал я, забирая у носильщика наш чемодан, — какой план?

Провожатый надел канотье и повёл нас к выходу. Шёл он быстро, уверенно маневрируя между тюками и тележками, и по его походке с лёгким разворотом плеч, я опознал армейскую выучку. Ещё один бывший военный на службе Канцелярии.

— Планы изменились, Илья Григорьевич, — сказал он на ходу, полуобернувшись. — Дорогу на Эфес закрыло селем. Три дня назад прошёл ливень, горную трассу размыло, ремонтные бригады работают, но раньше чем через двое суток проезд не откроют. Мне поручено разместить вас в Измире до восстановления дороги.

Я переглянулся с Никой.

На лице у неё проступило знакомое выражение. Осторожная радость, сдерживаемая ожиданием подвоха. Два свободных дня в южном приморском городе для беременной женщины, отработавшей последний месяц в режиме, которого не выдержал бы и фронтовой хирург, это звучало как помилование.

— Двое суток? — переспросила она, и голос её чуть дрогнул от надежды.

— Да, Вероника Сергеевна, — подтвердил Рустам Аскерович. — Отель на побережье, с полным пансионом. Канцелярия берёт расходы на себя.

Ника повернулась ко мне и посмотрела так, будто, получила неожиданный и незаслуженный подарок.

— Илюша, — сказала она, и в её голосе зазвенела нота, от которой я физически не мог отказать, — это знак свыше. Сама судьба даёт нам эти два дня. Обещай мне, что ты отдохнёшь.

— Обещаю, — сказал я.

Отель оказался двухэтажным белым зданием с плоской крышей и длинной верандой, нависавшей над пляжем. С веранды открывался вид на Эгейское море и на горизонте стояли два рыбацких баркаса с тёмно-коричневыми парусами. Во внутреннем дворе отеля был бассейн, выложенный голубой мозаикой, с мраморным бортиком и тремя пальмами по южной стороне. Менталисты Серебряного заняли соседние номера. Я видел, как один из них прошёл по коридору второго этажа и скрылся за дверью напротив нашей.

Ника вошла в номер первой, сбросила туфли прямо у порога и босиком прошлёпала к окну. Распахнула ставни. Тёплый ветер с моря вошёл в комнату, и белые шторы раздулись парусами.

— Илюш, — сказала она, стоя у окна и глядя на воду, — я сейчас скажу одну вещь, а ты меня выслушаешь до конца.

Я поставил чемодан и сел на кровать. Пружины под покрывалом были мягкими, и я почувствовал, как усталость трёхдневного пути наконец взяла своё. Ноги загудели, и в пояснице проснулась знакомая тупая боль.

— Слушаю, — сказал я.

Ника повернулась от окна.

— За последние три недели, — начала она, загибая пальцы, — мы пережили твою смерть, свадьбу, на которую заявился Магистр Канцелярии. Банкет, на котором древние духи разнесли кабинет. Ночную операцию в поезде. Троих шпионов за одним столом. У меня первый триместр, Илья. У меня по утрам кружится голова и подташнивает. И мы в свадебном путешествии. Мы. В свадебном. Путешествии. Ты понимаешь значение этих слов?

— Понимаю.

— Тогда вот что я предлагаю. Никаких пациентов. Никакой Канцелярии. Никаких интриг, загадок и дифференциальных диагнозов. Два дня. Море, бассейн, безалкогольные коктейли и сон. Мы обязаны отдохнуть, Илья. Мне это нужно. Нашему ребёнку это нужно.

Она замолчала и смотрела на меня. В этом взгляде была просьба и ультиматум одновременно.

Я знал правильный ответ. Он был «конечно, Ника». Проблема была в другом, в том, что крутился внутри моей головы с того момента, как Алексей Павлович произнёс «мускатный рисунок». Мембрана в просвете нижней полой вены. Тридцатишестилетний мужчина, весящий пятьдесят один килограмм. Двенадцать лекарей, расписавшихся в бессилии. Это было… интересно.

— Ты права, — тем не менее сказал я. — Идём к бассейну.

Ника смотрела на меня, проверяя мой ответ на подлинность, и я выдержал её взгляд. Потому что он был подлинным. Я действительно собирался пойти к бассейну. Я действительно собирался отдыхать. Я действительно собирался провести два дня с женой, морем и безалкогольными коктейлями.

Другое дело, что мой мозг собирался делать это параллельно с перебором возможных причин мембранозной обструкции нижней полой вены.

Бассейн в полуденном солнце слепил так, что я щурился, даже отвернувшись от воды. Вокруг мозаичной чаши стояли деревянные лежаки с полосатыми матрасами, и на трёх из них загорали постояльцы. Пальмы бросали на воду косые тени, и по поверхности бассейна плавали два сухих листа, занесённых ветром из сада.

Ника лежала на водном матрасе, закрыв глаза. В правой руке она держала стакан с гранатовым соком, и по стеклу стекали капли конденсата. На ней был лёгкий купальник, и на её плечах уже проступал тонкий загар.

Она была счастлива. Я это видел по тому, как расслабились ее мышцы, лицо Ники обмякло, и по нему было видно, что она наконец не думает о пациентах, о Канцелярии и обо мне.

Я лежал на соседнем лежаке в плавках. Пытался отдыхать.

Выписка лежала в номере. Я специально оставил её там, потому что Ника попросила. Но мозг обещаний не давал. Он работал с того материала, который я загрузил в него за завтраком, и перебирал варианты с методичностью аппарата, у которого нет кнопки выключения.