Прилавки ломились от еды. «Эдем Агро» работал на полную мощность, и урожай этого года выдался на славу. Помидоры размером с кулак, огурцы как на подбор, горы зелени, тыквы, кабачки. Цены копеечные — Воронов запретил задирать, и торговцы не спорили.
С голоду не помрём, — Степан взял с прилавка помидор, понюхал. Пахло летом и детством. — Хрен тебе, Громов, а не голодный бунт.
Но были и пустые места.
Там, где раньше торговали привозным, зияли дыры. Теперь сигареты, кофе, бензин отпускали строго по карточкам. Люди ворчали, косились на пустые прилавки, но молчали. Все всё понимали.
— Василич!
Степан обернулся. Бабка Зинаида, восемьдесят два года, три войны пережила, характер как наждак — ковыляла к нему с пустой авоськой.
— Здорово, мать. Как здоровье?
— Какое здоровье, Василич, — она махнула рукой. — Сахар-то будет? Ягод после ентой пленки уродилось тьма. Внучке варенье варить, а сахару нет нигде.
Степан вздохнул.
— Сахара нет, мать. И не будет, пока блокада. Но ты вон, глянь тыквы какие уродились. Сладкие, как мёд. Свари внучке тыквенную кашу, полезнее будет.
Зинаида скривилась, но кивнула.
— Ладно, Василич. Ты только скажи, выстоим?
Он посмотрел ей в глаза. Старуха, пережившая войну и разруху. Спрашивала не из страха, а из уважения.
— Выстоим, мать. Громов нас голодом не возьмёт. У нас своя еда, своя погода, свой Хозяин. Пусть хоть год сидят под стенами, хрен дождутся.
Зинаида усмехнулась, показав железные зубы.
— Ну, добре. Ты, Василич, всегда дело говорил. Пойду тыкву брать.
Она заковыляла к прилавкам, а Степан пошёл дальше.
Выстоим, — повторил он про себя, глядя на мерцающий купол над головой. — Куда мы денемся.
Кабинет встретил его привычным бардаком — стопки бумаг на столе, карта города на стене, засохший фикус в углу, который Степан забывал поливать уже третий год.
Он плюхнулся в кресло и включил монитор. Защищённый канал, шифрование — Алина настроила ещё в первый день блокады. Громов мог сколько угодно глушить сигнал, толку ноль.
На экране появилось знакомое лицо. Иван Морозов, мэр Котовска, выглядел как обычно — встрёпанный, с мешками под глазами, галстук съехал набок. Но в глазах вместо привычной тревоги плескалось что-то другое.
Удивление? Восторг?
— Степа! — Морозов подался к камере. — Ты не поверишь, что у нас тут творится!
— Здорово, Вань. Что стряслось?
— Да не стряслось — расцвело! В прямом смысле!
Морозов замахал руками, пытаясь объяснить.
— Помнишь, Воронов тогда с заводом возился? Ну, когда эти, как их… лей-линии чуть не схлопнулись?
Степан помнил. Ещё бы не помнить, тогда полгорода эвакуировали, а Хозяин с горсткой людей полез в самое пекло. Там еще это растение весь завод увило, а потом Хозяин его переделал во что-то другое.
— Ну?
— Так вот, земля с тех пор как с ума сошла! — Морозов схватил что-то за кадром и сунул в камеру. Картофелина размером с детскую голову. — Видал? Две недели от посадки до урожая! Две недели, Степа!
Степан присвистнул.
— Это что, мутация какая-то?
— Да хрен его знает! Сорняки, конечно, тоже прут, что косить не успеваем. Но и овощи, и зерновые… Агрономы наши с ума сходят, говорят такого не бывает.
Морозов отложил картошку и посерьёзнел.
— В общем, мы вам эшелон жратвы отправим. Тут этого добра завались. Не переживай, Степа, с голоду не помрёте.
— Да у нас самих с едой порядок, — Степан махнул рукой. — Купол греет, «Эдем Агро» пашет. Громов нас голодом не возьмёт.
— Тогда что? — Морозов нахмурился, уловив что-то в его голосе. — Ты какой-то смурной.
Степан помолчал, собираясь с мыслями. Потом выдохнул.
— Громов пошёл с козырей, Вань. Мне час назад доложили — они рубят магистральную ЛЭП.
На экране Морозов побледнел.
— Рубят? В смысле — совсем?
— В смысле — топорами считай рубят. Через час, может раньше, мы сядем на ноль.
— А дизеля? Резервные генераторы?
— Топлива на три дня, — Степан потёр лицо ладонями. — Может, на четыре, если экономить. А потом…
Он замолчал, глядя в окно. Там, за стеклом, жил его город. Светофоры, фонари, окна домов. Холодильники в магазинах, насосы на водонапорной, аппараты в больнице.
Всё это требовало электричества.
— Если встанут насосы — город утонет в дерьме, — сказал он глухо. — Если встанут холодильники «Эдем Агро» — весь урожай сгниёт за неделю. Если отключится больница…
Он не договорил. Не нужно было.
Морозов на экране молчал. Нервно теребил галстук, кусал губы. Потом спросил тихо:
— Что будем делать, Степа?
Степан посмотрел ему в глаза.
— Алина что-то готовила. Говорила, что Хозяин дал чертежи, какой-то реактор. Я не вникал, там магия с техникой намешана. Но если она не успела…
Он не закончил.
В этот момент свет мигнул и погас. Темнота навалилась мгновенно.
Степан сидел в кресле, глядя на мёртвый экран. Где-то в коридоре охнула секретарша, загремел опрокинутый стул.
— Степан Васильич! — её голос дрожал. — Что случилось⁈
Он не ответил. Медленно поднялся и подошёл к окну.
Город молчал.
Светофоры на перекрёстке потухли. Рекламные вывески магазинов — тёмные прямоугольники. Окна жилых домов — чёрные провалы вместо привычного тёплого света. Даже уличные фонари, которые должны были зажечься к вечеру, стояли мёртвыми столбами.
А самое страшное — тишина.
Степан прожил в городе всю жизнь. Он привык к его голосу. Город всегда звучал, даже ночью, даже в праздники. Это был звук жизни, звук цивилизации.
Теперь его не было.
Только ветер шелестел в кронах деревьев. Где-то вдалеке залаяла собака. И над всем этим безразлично мерцал купол, который продолжал светиться как ни в чём не бывало.
Магия, — вспомнил Степан. — Купол питается от Хозяина, ему плевать на провода.
Но купол не качает воду и не охлаждает продукты. Не даёт свет в дома и кислород в реанимацию.
— Господи… — прошептал он, и собственный голос показался чужим в этой тишине.
Три дня топлива, может, четыре. А потом — насосные станции встанут, и канализация пойдёт обратно. Холодильные камеры «Эдем Агро» отключатся, и тонны продуктов сгниют. В больнице откажут аппараты, и люди начнут умирать — сначала те, кто на ИВЛ, потом остальные.
Громов не врал. Он сказал — неделя. И вот она, эта неделя. Началась прямо сейчас.
Мат, — Степан упёрся лбом в холодное стекло. — Это мат, если Алина не успела.
Он стоял так несколько секунд. Потом выпрямился, одёрнул пиджак и рявкнул в темноту кабинета:
— Машину к подъезду! Едем на ТЭЦ!
Если город умирал, он хотя бы увидит это своими глазами.
Машина летела по вечерним улицам, и Степан смотрел в окно на свой умирающий город.
Люди выходили из домов, задирали головы, переговаривались встревоженными голосами. Пока ещё спокойно, пока ещё не паника, но Степан знал, как быстро это меняется. День, два и начнётся.
ТЭЦ встретила его мёртвой громадой труб и корпусов. Ни одного огонька, ни одного звука. На проходной дежурил Страж.
Степан выскочил из машины и побежал к главному корпусу, на ходу доставая фонарик. Он пробежал по коридору, толкнул тяжёлую дверь и вывалился в главный зал.
И замер.
Старые угольные котлы стояли тёмными громадами вдоль стен. А в центре зала…
Степан видел много всякого за свою жизнь. Заводы, фабрики, электростанции, но такого… он не видел никогда.
Установка занимала половину зала. Грубый металл, толстенные кабели в руку толщиной, змеящиеся по полу. Трубы, вентили, какие-то рычаги, а в центре всего этого — стеклянная колба размером с грузовик, опутанная медными обручами и серебряными линиями, складывающимися в узоры, от которых рябило в глазах.
Нечто средние между магией и техникой, чему у Степана не нашлось названия.
— Алина! — заорал он, размахивая фонариком. — Мы сухие! Насосные встали!
