Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Воры ушли на каторгу, заправочная сеть отошла в казну, а недовольство потихоньку сходило на нет. По крайней мере, тлело, а не пылало. Правда, лишнего топлива в княжестве не прибавилось ни на каплю. Вот к этому факту всё и сводилось, и никакие приговоры его не меняли.

Я подтянул к себе карту и повёл пальцем по тому, что у меня действительно имелось.

Своего сырья — нет. Котово горит в чужой земле, и когда его задавят, никто сказать не берётся. Своей перегонки — нет. Новая Письмянка стоит. Своих запчастей — нет. Установки бакинские, мастера бакинские, очередь на ремонт, как выяснилось за одно утро, продаётся. Три вентиля, и ни один из них не мой. Только два из трёх держит не судьба, а живые люди с фамилиями. С судьбой мне разговаривать не о чем, а с людьми я разговаривать умею прекрасно.

Чужое топливо, чужие склоки, чужие запасные части — на этом и стояло княжество. Всякий раз, когда где-нибудь на Каспии или на Каме кто-то из хозяев поворачивал кран, у меня в городе выстраивалась очередь. Сейчас я успокоил эту очередь перекупленными поставками, но требуется долгосрочное и надёжное решение.

Арестами такое не лечится. Те вырезают гниль, а гниль в этом деле была следствием, а не причиной. Причина сидела в самой схеме: я купил себе полгода отсрочки коротким контрактом, потому что не хотел лезть в ещё один промышленный сектор, но отсрочка вышла.

Я придвинул бумагу и начал писать, потому что думать дальше без бумаги было бессмысленно.

Первое — Новая Письмянка. Нужно заняться исцелением больного князя Тенишева. Второе — Котово. Послать людей смотреть не на пожар, а на то, что останется после него, и посмотреть, можно ли ускорить восстановление нефтедобычи. Третье — Волга и Астрахань. Рано или поздно мне придётся разговаривать с князем Вадбольским. Разговор выйдет тяжёлым. Четвёртое — надо бы наладить отношения с Баку, чтобы исключить Астрахань из цепочки и напрямую брать топливо у главного поставщика. Благо, контакт с ханом Джеваншировым уже какой-никакой есть. И пятое, похоже, придётся нам заняться геологоразведкой и посчитать, во сколько встанет своя добыча, если браться с нуля.

Я перечитал план и убрал лист в папку.

За окном во дворе кто-то из гвардейцев смеялся над немудрёной шуткой. Дело о хищении казённого топлива было закрыто. Борьба с кризисом только начиналась.

Хоакин Вела приехал во владимирский штаб Стрельцов постоянным представителем со стороны разведки с допуском в кармане, и стену в дальнем конце зала заметил раньше, чем успел кому-либо представиться.

Девять земель были сшиты на ней в одно полотно, без границ между княжествами: там, где на любой купленной в лавке карте шли пунктиры и разноцветные пятна, здесь тянулись реки, дороги и отметки постов. Сверху лежала прозрачная калька, расчерченная на квадраты. По кальке дежурная смена расставляла флажки по суточным сводкам всех полков разом: трое молодых людей в форменных куртках без погон работали слаженно, один читал вслух с листа, второй переставлял флажки, третий отмечал в журнале. Такого Хоакин не видел нигде: всё поле от Угрюма до ярославско-костромских низовий лежало на одной стене и обновлялось каждую ночь.

Иберийцу довелось повидать однажды штабную комнату наваррской армии, и карта там висела для красоты, а работали по бумагам на столах. Тут было наоборот. Бумаги на столах существовали ради карты.

— Костромской полк, вторая рота, ночной обход у Некрасовского, — читал первый. — Следов нет, вода чистая.

— Костромской у нас образцовый, — заметил вполголоса пожилой капитан, стоявший рядом. — Единственный полк, который подаёт сводку по форме и к сроку. Мы ею остальных стыдим.

Хоакин отметил это про себя и решил уточнить позже: костромским полком командовал Златоусов, а эта фамилия была ему знакома по докладам Коршунова совсем в другом качестве. Полковник, который полгода назад опаздывал на совещания к «барону-выскочке» и не давал себе труда это прятать. Человек, придумавший форму сводки, и человек, заполняющий её тщательнее всех, редко оказываются одним лицом. Значит, кто-то в этой комнате умел запрягать чужую спесь в дело.

Пока собирались, он занялся привычным.

Тридцать лет Хоакин Вела входил в подобные залы одинаково: за первые полминуты раскладывал присутствующих по шкале, на вершине которой стоял тот, чьё слово решает, а внизу — те, с кем можно не считаться вовсе. Ошибался он редко и обычно в мелочах. Вожака выдавало не место за столом, а то, куда смотрят остальные, когда думают, что не смотрят никуда.

Здесь шкала выстроилась легко. Седой полковник с тремя рядами орденских планок и льдистыми усталыми глазами — начальник штаба, вокруг него держались дежурные, к нему поворачивались с бумагами. Грузный краснолицый офицер — из тех, кто острит первым и громче всех. Рыцарь в белом плаще, сидящий очень прямо, — Орден Чистого Пламени, гость, союзник, инородное тело. Двое аналитиков помоложе, с заляпанными чернилами пальцами, штабной писарь, ещё трое полковых.

Оставался один человек, которого не удалось сходу разместить на шкале.

Неприметный мужчина в армейской куртке без знаков различия стоял у окна, вертел в пальцах незажжённую самокрутку и разглядывал улицу. Лет тридцати с небольшим, тёмные волосы, отпущенные сверх уставной длины, светлая, почти серая радужка. Хоакин определил его как приданного специалиста, может быть, связиста при магофонной связи, и вычеркнул из расчёта.

Ошибся он по-крупному.

— Господа, — уронил «техник» от окна, не оборачиваясь и не повышая голоса, — начнём, пожалуй.

Разговоры стихли за секунду. Седой полковник сел, грузный осёкся на полуслове, рыцарь поднял голову. Хоакин мысленно выругался и записал себе второй такой промах за полгода: первым был длинноносый охотник в машине, которого он принял за шофёра и который оказался командиром княжеской гвардии.

«В этой стране начальство упорно отказывается выглядеть начальством, — подумал ибериец. — Однажды меня это погубит».

Дальше выяснилось кое-что похуже.

Он потянулся к своему рабочему инструменту машинально, движением человека, проверяющего кошелёк: положил ладонь на медную планку стола, к которой за утро прикасался десяток человек, и приготовился поймать хоть какой-нибудь отголосок. Столешница не отозвалась. Вещи, при которых ничего не случалось, отдают глухой спокойной тишиной, и её он знал наизусть. Здесь не было и подобного: он будто наступил туда, где всю жизнь существовал пол, но его там не оказалось, лишь предательская яма.

Он повторил на ближайшей папке, на спинке стула, на собственных часах, которые носил семь лет и которые побывали с ним и в тюрьме, и в портовой драке в Бильбао.

Ничего.

Кровь бросилась ему в лицо. За всю жизнь Талант отказывал ему дважды, и оба раза после такого чтения, что он потом сутки лежал пластом.

— Сеньоры, — сказал Хоакин негромко, — у меня к вам вопрос, и он служебный. Кто-нибудь из вас носит на себе антимагический артефакт?

Комната посмотрела на него с интересом.

— Это я, — человек у окна усмехнулся уголком рта и отвернулся от стекла. — Не артефакт, а Талант. Вокруг меня на несколько десятков метров ни ментальная магия не работает, ни провидческая: обходят и не замечают. Вы, стало быть, чтец?

— Психометрист, — Хоакин поклонился коротко. — Читаю мёртвые вещи. Точнее, читал, пока не вошёл в эту комнату.

— Значит, вам к нам нельзя, — командир пожал плечами. — Василий Евгеньевич, где у нас самое дальнее крыло?

— Бывшая библиотека, Ваше Благородие, третья комната от северного угла, — отозвался седой полковник, уже помечая что-то в тетради. — Окно есть, печь топим. Я велю туда поставить мебель.

— Велите… И под протокол: представителю разведки для работы с предметами отводится отдельное помещение, куда командующий корпусом не входит. Расстояние проверить и записать точно, чтобы каждый раз не гадали.

— Двадцать восемь метров, — подсказал один из аналитиков. — Мы мерили осенью.