Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Значит, возьмём сорок, с запасом.

И совещание пошло дальше.

Хоакин остался стоять со своими бесполезными часами в кулаке и с чувством, которое затруднялся назвать. Он ждал чего угодно: изумления, недоверия, разговоров о том, какая это удивительная редкость, а то и подозрения, что чужак нарочно ищет предлог отлучаться из комнаты. За тридцать лет он привык, что всякая странность в государственной машине всегда сначала обсуждается, потом расследуется и только потом, если очень повезёт, учитывается.

Тут её просто занесли в протокол и выделили под неё комнату. Следующий вопрос.

Ибериец сел на свободный стул и впервые за утро подумал, что попал не туда, куда рассчитывал.

Второе открытие он сделал уже за столом.

Мошенник живёт за счёт чужих ролей. Хоакин Вела тридцать лет примерял на себя чужие фамилии, чужие выговоры и чужие манеры, и потому видел игру в других раньше, чем они успевали открыть рот: лишний поворот подбородка, пауза перед именем, взгляд, проверяющий, оценили ли. Аристократы играли в честь и достоинство, свято блюдя породу, военные — в суровость и доблесть, торговцы — в честность и дружелюбие. Играли все, вопрос был только в качестве грима и заготовленных реплик.

Командующий Стрелецким корпусом не играл вовсе.

Ни одного барского жеста, хотя барон. Ни единой попытки произвести впечатление, хотя вокруг сидели седые офицеры, каждый из которых годился командиру в отцы. Он говорил отрывисто, слушал внимательно, не перебивая, и, соглашаясь, кивал раньше, чем собеседник договаривал, потому что успевал понять посыл раньше. Когда он открывал рот, разговоры за столом обрывались сами, и вовсе не от страха. Хоакин наблюдал за этим полчаса и так и не понял, на чём всё это держится, хотя единственный в этой комнате знал, кто перед ним сидит.

Про истинную природу Великого князя он знал с лета. Что у того есть брат из того же тысячелетия, он знал с той же минуты и до сих пор никому не сказал.

Коллега по маскам, если разобраться. Только у этого грим совпал с лицом, и поддеть его было не за что.

Хоакин поймал себя на странной мысли. Всю жизнь, садясь за чужой стол, он первым делом прикидывал, что с этого стола можно унести и как потом уйти, чтобы не догнали. Привычка сидела в нём глубоко и разрешения на активацию не спрашивала. Здесь она молчала. Рядом с этим человеком его ремесло глохло так же надёжно, как и Талант, и по той же, вероятно, причине: воровать было нечего. Всё, чем барон владел, лежало на виду.

Без притирки ожидаемо не обошлось.

Грузный ярославский полковник Дьяков, дождался паузы, откинулся на стуле и бросил в сторону, ни к кому не обращаясь:

— Дожили. В Стрелецком штабе чужеземные рыцарь и фокусник. Только скомороха не хватает.

Стол притих. Хоакин видел, как двое офицеров опустили глаза, а третий, наоборот, поднял, и в глазах у него сквозило любопытство человека, который наблюдает собачью свару из окна.

Представитель Ордена в белом плаще медленно повернул голову. Комтур Бронислав Стойкий говорил тихо, с белорусским цеканьем и характерным «г», при этом голос у него оставался совершенно ровным.

— Ваших покойников на нашей стеле — четырнадцать, — комтур посмотрел ему прямо в глаза. — Рядом с нами ваши собратья умирали не морщась. Необходимость работать сообща вы тем более переживёте.

Дьяков пошёл красными пятнами. Возразить тут было нечего, а промолчать значило проиграть при всех, и он поискал глазами, на ком отыграться.

Нашёл, разумеется, иберийца.

— А чтец нам зачем? — спросил он громче, чем требовалось. — Ложки в казарме искать?

Хоакин отложил карандаш и посмотрел на него внимательно, без всякого дара, тем самым взглядом, каким тридцать лет оценивал за карточным столом, кто блефует, а кто — нет.

— Позвольте, сеньор полковник, я вам отвечу вашей же биографией, — Хоакин улыбнулся щербато и приветливо. — Стреляете вы с левого плеча, хотя правша: левый погон у вас вытерт прикладом, а правый цел. Значит, в молодости ранение в правое плечо, и ранение серьёзное, раз пришлось переучиваться. Сидите вы, перенося вес на левую сторону, следовательно, в том же бою задело и бедро. Сапоги у вас чиненые дважды, причём хорошим мастером, а мундир новый. Деньги есть, значит, бережёте вы не от бедности, а ради ног: эти разношены, новые калечат. В столице берегут мундир, в поле сапоги. Складка на скуле от ремешка: вы много лет носили каску не по размеру и не жаловались. И, наконец, вы за это утро трижды посмотрели на дверь, когда входил вестовой: ждёте письма и не хотите, чтобы это заметили.

Тишина за столом сделалась совсем другого сорта.

— Дар мне нужен для вещей, полковник, — закончил Хоакин, разводя руками. — Люди читаются проще. Врут только чаще.

Дьяков хлопнул ладонью по столу и захохотал первым — громко, с облегчением человека, которому при всех утёрли нос и при всех же не унизили.

— Ядрёна печь, — выговорил он сквозь смех. — Сын у меня в Муроме, третью неделю не пишет. Угадал, чертяка иберийский.

Смеялся весь стол, и даже комтур позволил себе тень улыбки. Командующий не смеялся, только вертел свою самокрутку и смотрел на Хоакина через стол, и во взгляде у него было то же, что бывает у мастера, оценившего чужую работу.

Лёд треснул, и дальше пошла работа.

Аналитики выложили на стол то, ради чего, как выяснилось, их вообще завели.

— Крохи, — предупредил старший из них. — По отдельности ни одна не тянет даже на рапорт.

Крохи были следующего характера. Артель рыбаков с верхнего плёса всю осень жаловалась на порванные снасти и просила воеводу разобраться с чужаками, а как встал лёд, замолчала. У трёх деревень по левому берегу за ноябрь пропало восемнадцать голов скота, и все три случая записаны в разные книги, потому что деревни числятся за разными княжествами. В лодке, вытащенной осенью на берег ниже переката и брошенной там хозяином, нашли обрывок сети с зазубринами на волокнах. Обрывок принесли в полк из любопытства и с тех пор держали в шкафу.

— Раньше это лежало бы в трёх местах, — командующий тронул кальку карандашом. — У Коршунова в долгом ящике, у полка под графой «медведи», у воеводы под «разберёмся к весне». Сеньор Вела, работайте.

Хоакин забрал обрывок сети и ушёл в дальнее крыло.

Там пахло старой бумагой и печным дымом, стоял внесённый наспех стол, а на нём горела лампа с закопчённым стеклом. Хоакин сел, стянул перчатки, положил ладони на сеть и закрыл глаза.

Дар вернулся к нему ещё в коридоре, и вернулся радостно, как собака, отпущенная с привязи.

Сеть помнила мало и показывала тускло: руки вязавшей её женщины, рыбий запах на пальцах, длинную скуку зимнего вечера. Дальше шла вода, холод, тяжесть — и в этом месте лежало то, ради чего сеть и притащили. Зазубрины на волокнах оставила не коряга. Их оставило нечто, что двигалось поперёк течения, на глубине и весьма быстро; вещь запомнила рывок и удар, а вместе с ними — короткий, тупой всплеск чужого голода, от которого у Хоакина заныли зубы.

Он держался за это ощущение и тянул дальше, чем следовало, потому что ему нужно было направление.

Комната вернулась вместе с болью в висках. Хоакин обнаружил, что лежит на спине, а из носа привычно капает кровь.

Он вытер лицо платком, свернул его окровавленной стороной внутрь, посидел минуту, дожидаясь, пока перестанут раскачиваться стены, и пошёл обратно.

— Приток, — выговорил он с порога, и дежурная смена расступилась перед ним, освобождая карту. — Не главное русло, сеньоры. Тварь идёт из бокового рукава и выходит на плёс кормиться, потому и рыбаки, и скот, и лодка. Не одна: чувствуется гнездо, глубина большая, дно илистое. Ход у неё поперёк течения, ей всё равно, куда идёт вода. И зимует она там, где лёд стоит крепко.

— Который рукав? — Огнев уже держал карандаш.

— Северо-восточный. Я не картограф, полковник, я скажу только, что от того места, где нашли лодку, до её норы ближе, чем до города.

Начальник штаба обвёл на кальке овал, отступил и негромко выругался.