Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

Я выдержал паузу и добавил:

– Я не Юсупов, не Романов и уж тем более не Горшков. Я – Уваров. Первый своего имени. И хочу, чтобы это имя значило что‑то само по себе.

Распутин долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Если Император узнает и решит действовать, то все, кто рядом со мной, окажутся под ударом, – сказал я. – Алиса не должна быть мишенью. Не из‑за меня, не из‑за кого‑либо.

– Ты сделал то же, что сделал твой отец, – тихо произнёс Распутин. – Он тоже защитил женщину, которую любил, ценой её памяти.

– Я знаю, – ответил я. – Разница в том, что я не собираюсь умирать от рук Императора.

Распутин усмехнулся:

– Знаешь, я бы на твоём месте подумал дважды. Алиса, помнящая, что ты стёр ей память, может оказаться опаснее любого Императора.

Я невольно улыбнулся. Он был прав.

Князь помолчал, и в его глазах промелькнуло что‑то, что он редко кому показывал.

– Я в своё время подверг опасности Елену, – сказал Распутин и в его глазах промелькнуло что‑то, что он редко кому показывал. – Она заплатила за мои ошибки слишком высокую цену и я не позволю, чтобы это повторилось с Алисой.

Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза:

– Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты вышел из этой заварушки победителем. Все мои ресурсы, все связи, всё что имею – в твоём распоряжении. Но у меня одно условие.

– Какое?

– Когда всё закончится, ты вернёшь моей дочери память. Каждое воспоминание до последнего, – в его голосе звучала сталь. – Включая вчерашний вечер.

– Обещаю, – кивнул я.

Распутин откинулся назад и некоторое время молчал. Потом заговорил другим тоном – деловым и расчётливым:

– Ты понимаешь, что среди тех, кто встанет на твою сторону, будет много людей с собственными интересами?

– Понимаю, – кивнул я.

– Они поддержат тебя не из преданности, – продолжил он. – А потому что захотят посадить на трон молодого, неопытного юнца, которым можно вертеть как вздумается.

– Я знаю, – спокойно ответил я. – Именно так они и будут думать. И пусть продолжат в том же духе.

Распутин чуть прищурился:

– Не недооценивай их, Даниил. Это не мальчишки с улицы. Это люди, которые десятилетиями выживали при дворе, плели интриги и хоронили тех, кто оказывался слабее.

– Сергей Олегович, – сказал я, – у меня есть план.

– План? – он приподнял бровь.

– Да. И если вы мне доверитесь, то всё получится.

Распутин смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом спросил:

– И в чём же состоит этот план?

Я улыбнулся:

– Просто доверьтесь мне и вы ещё побываете на моей свадьбе.

***

        Набережная Фонтанки. Вечер      

Они засекли его у моста. Трое преображенцев, возвращаясь после увольнительной в казарму заметили знакомый силуэт в тёмном пальто и кепке, выходящий из неприметной машины.

– Да это он, я тебе клянусь, – прошептал младший из троих, хватаясь за рацию.

– Подожди, – остановил его старший сержант с десятилетним стажем. – Не торопись.

– Как не торопись? У нас приказ задержать Уварова при обнаружении, – зашипел младший. – И я более чем уверен, что это он.

– Я сказал – подожди, – повторил сержант и в его голосе зазвучало нечто, чего раньше не было. Сомнение.

Третий, молчаливый ефрейтор, переводил взгляд с одного на другого. Силуэт тем временем спокойно шёл по набережной, не оглядываясь.

– Серёга, ты чего? – не понимал младший. – Он же прямо там. Десять секунд и готово.

Сержант сжал челюсть:

– А потом что?

– Как что? Доставим в штаб, доложим командующему, получим благодарность, – удивился тот.

– Благодарность, – сержант невесело хмыкнул. – Ты в казарме последнюю неделю был? Слышал, о чём ребята говорят? Много тебя поблагодарят?

Младший замялся. Конечно слышал. Все слышали. В казармах Преображенского полка творилось то, чего не было за всю историю подразделения: солдаты спорили. Не о футболе, не о жалованье и не о том, чья девушка красивее. Они спорили о присяге.

– Половина наших считает, что Уварова преследуют незаконно. Причём потому, что он – наследник трона по старшей ветви, – тихо сказал ефрейтор, впервые открыв рот. – А вторая половина считает, что это не наше дело – думать, наше дело – выполнять.

– Вот именно, – кивнул младший. – Выполнять.

– А если приказ неправильный? – спросил сержант. – Нас уже бросали разгонять детей со снежками, помнишь? И что вышло?

Повисла тишина. Силуэт в пальто тем временем дошёл до конца набережной и свернул за угол. Через минуту его уже не будет видно.

– Серёга, он уходит, – с нажимом произнёс младший.

Сержант стоял неподвижно. Его рука лежала на рации, но он не нажимал кнопку. Десять секунд, двадцать, тридцать. Силуэт исчез за углом.

– Мы его не видели, – наконец сказал сержант.

– Что?! – вспыхнул младший.

– Мы. Его. Не видели, – повторил сержант, глядя ему в глаза. – Тебе показалось. Освещение плохое, расстояние большое. Мало ли кто ходит в пальто и кепке.

Младший открыл рот, а потом закрыл и посмотрел на ефрейтора – тот молча кивнул.

– Ладно, – выдохнул младший. – Показалось.

Они развернулись и пошли дальше молча. Каждый думал о своём, но все при это думали об одном и том же.

***

        Казармы Преображенского полка. Ночь      

Орлов сидел в кабинете и слушал тишину. Тишина была обманчивой. За этими стенами, в казармах, спали люди, которые впервые за всю историю полка не были едины. И он, их командующий, не знал, как это исправить.

За последние дни к нему приходили с рапортами. Не об увольнении, нет – Орлов решил эту проблему ещё при прошлом командующем. Приходили с вопросами. Осторожными, завуалированными, но от этого не менее опасными.

“Командующий, а правда, что Уварова преследуют из‑за племянницы Императора?”

“Командующий, а что мы будем делать, если нас снова отправят разгонять мирных людей?”

“Командующий, а вы слышали, что Меньшиков…”

Последний вопрос ему задали вчера, и Орлов оборвал говорившего на полуслове. Не потому что не хотел слушать, а потому что не знал, что ответить.

На его плечи свалилась задача, к которой не готовил ни один устав и ни одна академия. Солдатская жизнь устроена просто: есть командование, есть приказ, есть выполнение. Ты не задаёшь вопросов, не сомневаешься, не выбираешь. Ты делаешь то, что велено, и в этой простоте есть своя красота и свой покой.

Но сейчас впервые за всё время существования Преображенского полка встал вопрос, который разрушал саму основу этой простоты: а то ли это начальство, которому следует подчиняться?

Орлов встал и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – город, который он поклялся защищать. Но от кого? И ради кого?

Меньшиков ждал от него решения. Это было очевидно. Их разговор в этом самом кабинете, когда светлейший князь говорил о присяге империи и о правде, был не просто беседой за чаем. Это было требованием выбрать сторону и, судя по тому как Меньшиков себя вёл, свой выбор Григорий Александрович уже сделал.

Но Орлов не собирался слепо идти за кем‑то. Он видел к чему приводит бездумная преданность – его предшественник был предан Императору до мозга костей и закончил свою карьеру с позором. Верность без разума – это не верность, а рабство.

Ему нужны были доказательства. Не слухи, не намёки, не многозначительные паузы в разговорах. Железобетонные, неопровержимые факты. Не только для того, чтобы убедить своих людей пойти за ним, но и для самого себя. Чтобы понять: как быть. Чтобы не проснуться однажды утром с осознанием, что он повёл своих людей за ложью.

***

Они встретились на следующий день. Не в казармах и не в кабинете – на мосту. Двое мужчин, стоящих у перил и смотрящих на воду, как тысячи других петербуржцев.

– Я обдумал наш разговор, – без предисловий начал Орлов.

Меньшиков молча ждал.

– Мои люди расколоты. Половина готова задавать вопросы, вторая половина считает, что вопросы – это измена, – продолжил командующий. – Вчера вечером трое наших видели Уварова, ну или похожего на него, на Фонтанке и даже не попытались остановить и проверить.