Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

Меньшиков чуть повернул голову:

– И что вы с ними сделали?

– Ничего, – ответил Орлов. – Потому что не знаю как бы сам поступил на их месте.

Повисла пауза. Меньшиков ждал. Опытный аристократ и интриган прекрасно понимал, когда нужно просто помолчать.

– Григорий Александрович, я не буду ходить вокруг да около, – Орлов повернулся к нему лицом. – Мне нужны неоспоримые доказательства. Если Уваров действительно тот, за кого вы его принимаете, то я хочу это видеть собственными глазами. И не только я – мои офицеры тоже.

– Какого рода доказательства? – спокойно спросил Меньшиков.

– Такие, после которых ни один человек в здравом уме не сможет сказать, что это подделка или совпадение, – твёрдо ответил Орлов. – Потому что если я поведу за собой Преображенский полк, то должен быть уверен на сто процентов. Не на девяносто девять. На сто. Я не имею права рисковать жизнями своих людей ради чьих‑то догадок.

Меньшиков долго смотрел на него. Потом едва заметно кивнул:

– Я вас понял. Будут вам доказательства.

***

        Невский проспект. Кафе "Литературное"      

Меньшиков остановился у входа и несколько секунд молча смотрел на вывеску. Потом перевёл взгляд на сидящего за столиком у окна Даниила Уварова, который совершенно спокойно пил кофе на самой оживлённой улице Петербурга.

– Ты рехнулся, – констатировал он, усаживаясь напротив.

– Добрый день, Григорий Александрович. Рекомендую штрудель, – невозмутимо ответил я, откусывая уже купленный десерт.

Меньшиков огляделся по сторонам. За соседними столиками сидели обычные горожане, по проспекту мимо окон шли тысячи людей. Любой из них мог узнать самого разыскиваемого человека в империи.

– Ты потерял бдительность, – процедил он. – Или рассудок. Одно из двух.

– Ни то ни другое, – я отодвинул чашку и посмотрел на него. – Я обратил внимание, что слежка стала какой‑то… ненавязчивой. Полиция и преображенцы в последнее время очень старательно смотрят в другую сторону, когда я оказываюсь поблизости.

Меньшиков чуть нахмурился, но промолчал.

– Вчера я специально вышел из машины прямо перед группой преображенцев, – продолжил я. – Я прошёл в трёх метрах от них и они попытались задержать меня. Даже документы не проверили.

– И ты решил, что это приглашение гулять по Невскому? – сухо спросил Меньшиков.

– Я решил, что при вас меня точно хватать не станут, – улыбнулся я. – Так что можно и прогуляться. Я, знаете ли, истосковался по простым человеческим радостям. Кофе в кафе, а не из опостылевшей кофемашины в чужом поместье.

Меньшиков покачал головой, но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул. Он заказал чай и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

– Я поговорил с Орловым, – наконец сказал он.

– И? – поднял я бровь и он продолжил:

– Настроения в полку неоднородные. Часть людей уже давно задаёт вопросы, другая часть пока держится за устав. Орлов не дурак, он видит раскол и понимает, что долго так продолжаться не может.

Меньшиков сделал паузу и сказал главное:

– Но он требует доказательств. Железных. Не демонстрации дара, не рассказов, не моего слова. Он хочет неопровержимых улик, после которых ни один человек не сможет усомниться в твоём происхождении.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Орлов был прав. И это говорило о нём лучше, чем любые характеристики. Человек, который требует доказательств прежде чем рисковать жизнями своих людей – именно таким и должен быть настоящий командующий.

– Я займусь этим вопросом, – сказал я.

Меньшиков кивнул. Он не стал спрашивать как – за время нашего знакомства он уже усвоил, что пытаться залезть мне в голову бесполезно.

Мы допили свои напитки и уже собирались расходиться, когда Меньшиков полез во внутренний карман пальто и достал оттуда глянцевый журнал.

– Чуть не забыл, – произнёс он и положил журнал на стол передо мной. – Завтра это будет на всех прилавках страны.

Я взял журнал, перевернул его обложкой к себе и несколько секунд молча смотрел на неё. Потом поднял глаза на Меньшикова.

– Ну что ж, – тихо произнёс я. – Этого следовало ожидать.

Глава 13

        Цветочная лавка Уваровых      

Я стоял у витрины маминой лавки и смотрел, как она расставляет букеты. Она не знала, что я здесь. Не видела меня через стекло – я стоял чуть в стороне, укрытый козырьком соседнего здания.

Она просто улыбалась, переставляя цветы, поправляя ленточки и что‑то напевая себе под нос. Обычное утро обычной женщины, которая любит своё дело и счастлива. Счастлива, потому что не помнит.

Я смотрел на неё и думал о том, что знаю теперь слишком много. Знаю, что эта улыбка построена на фундаменте из стёртых воспоминаний. Что где‑то в глубине её сознания спит другая жизнь – яркая, страстная, наполненная любовью к человеку, который угнал вертолёт ради неё и погиб, защищая их тайну.

Имею ли я право рассказать? Имею ли я право молчать? Мечников двадцать лет жил с этой дилеммой. Теперь она перешла ко мне по наследству, как и всё остальное.

Мама подняла голову и посмотрела в окно. На секунду мне показалось, что она заметила меня, но нет – просто проверяла погоду, а потом вернулась к букетам.

Она счастлива с Мечниковым. По‑настоящему, без притворства, я был в этом уверен. И я понимал, что рассказать ей правду сейчас – значит забрать это счастье. Заставить её заново пережить ту боль, о которой она не помнит. Ради чего? Ради справедливости? Ради правды?

А если правда причиняет боль тому, кого любишь, стоит ли она того?

Я простоял у витрины ещё несколько минут, потом тихо ушёл. Не зайдя внутрь, не поздоровавшись и не обняв. Потому что просто не мог вести себя как обычно.

Я шёл по знакомым улицам района, в котором когда‑то начиналась моя новая жизнь. Здесь всё изменилось и одновременно осталось прежним. Те же дома, те же дворы, те же люди.

На углу у бакалейной лавки кто‑то громко спорил. Я бы прошёл мимо, если бы не узнал голос. Этот голос невозможно было спутать ни с чем.

– Да что вы понимаете в экономике, милейший? Эти яйца оттого столько стоят, что на них нынче небывалый спрос, а спрос этот от того, что продукт на голову выше чем у Евсеева, – гремел Виктор Наумович, тыча пальцем в грудь какого‑то мужчины, который, судя по выражению лица, давно пожалел, что ляпнул что‑то про цену.

Импозантный бакалейщик был всё также неотразим: седая борода была аккуратно подстрижена, волосы были залиты добрым слоем лака, а очередному пиджаку впору уже было завидовать некоторым аристократам.

– Да я же просто спросил… – устало выдохнул мужчина, но Виктора Наумовича было не остановить:

– А я вам просто отвечаю. С фактами и аргументами, чтобы вы больше такими вопросами честных людей не тревожили. Ценообразование продуктов питания имеет под собой вполне закономерную основу: первое – это…

Но с мужчины явно хватило знаний на сегодня, он сплюнул на асфальт и поспешил прочь, приговаривая:

– Да подавись ты своими огромными яйцами…

– Ты ещё придёшь ко мне и будешь умолять взять парочку моих яиц! Все вы придёте ещё за ними! – кричал ему вдогонку бакалейщик. – Между прочим, о них мечтает весь высший свет Петербурга.

Он заметил меня не сразу. Сначала краем глаза зацепился за знакомый силуэт, потом нахмурился, потом присмотрелся и…

– Батюшки святы! – заорал он на всю улицу. – Даниил Александрович! Живой!

Я в два шага оказался рядом и зажал ему рот ладонью:

– Виктор Наумович, я, вообще‑то, в розыске, – прошипел я.

Дед вытаращил на меня глаза, потом оттолкнул мою руку и замахал руками:

– Да брось ты, Даниил. В нашем районе тебе нечего опасаться, тут за тебя любой встанет горой. Попробуй кто‑нибудь тебя тронуть – мы такое устроим, что этот кто‑нибудь пожалеет, что родился на свет!