Не твоя жертва (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Арман замер. Сердце ёкнуло, уходя в пятки.

Слишком поздно?

Он рванулся к избе. Дверь была приоткрыта. Чёрный провал. Тишина изнутри была... мёртвой. Густой. Нехорошей.

Арман переступил порог. Темнота и запах ударили в нос. Кровь. Травы. Что-то ещё... Слабое, прерывистое хрипение из угла.

Но Лены... Лены нигде не было. Только хаос. Разгром. И эта тишина, кричащая громче любого вопля.

31 Поиск

Тишина в избе была не пустотой. Она была раной: зияющей, кровавой, наполненной предсмертным хрипом, доносящимся из угла. Арман стоял на пороге, впитывая хаос: перевернутый стол, разбитые склянки, терпкий запах трав, смешанный с медной вонью крови и страхом. Старым женским страхом, въевшимся в стены.

Где она?

Мысль пронеслась раскаленным гвоздем. Он шагнул внутрь, сапоги хрустнули по осколкам стекла и засохшим стеблям. Взгляд, острый как бритва, даже в полумраке выхватил из теней фигуру на полу. Марфа. Неподвижная. Худая, как вязанка хвороста, брошенная в углу. Темное пятно расползалось под ее головой по серым половицам. Грудь едва заметно вздымалась. Хрип.

Жива.

Облегчение? Нет. Камень в желудке. Потому что рядом с ней не было другого тела. Не было ее. Ни следов борьбы. Ни клочка одежды. Ничего. Только этот разгром и старая знахарка на грани.

Арман подошел, опустился на корточки. Пальцы, холодные и твердые, нащупали слабый нитевидный пульс на тонкой, как пергамент, шее. Дыхание прерывистое, булькающее. Удар. Сильный. По груди. Расчетливый. Чтобы не убить сразу, а оставить умирающей? Или... чтобы замолчала навсегда, но не успела?

Она.

Картина сложилась в голове с леденящей, жестокой ясностью. Как в том проклятом отчете. Расчет. Хладнокровие. Лена. Она проснулась? Узнала что-то? Услышала? Марфа что-то знала? Что-то говорила? Или просто мешала? Мешала сбежать к своим? К тем, кто прислал ее, кто снабдил информацией, кто сжег его клуб? Папка лежала в машине, жгла память. Она не могла. Но факты кричали громче.

Всплыл образ: ее глаза, полные мнимых слез, когда она умоляла за этого... Дениса. Этого паршивого щенка из "Призраков", которого он по глупой, слабой жалости оставил жить в кабинете тогда. Надо было грохнуть. Вспороть брюхо. Убрать слабое звено. Но она просила. Так отчаянно, так искусно...

"Не забирай у меня детей! Позволь быть их матерью!"

Циничная ложь. Гениальная игра. Использовать детей. Использовать его инстинкт, его волка, ослепленного Парой. Использовать Марфу, которая лечила ее, выхаживала, кормила...

Ярость, черная и всепоглощающая, хлынула из глубины, сжигая последние остатки сомнения, последнюю тень той нелепой, сладкой иллюзии, что мелькала в кошмарном сне. Она превратилась в пепел. В прах. Осталось только ледяное, беспощадное знание: он был одурачен. Использован. Его волк выбрал змею.

Арман резко выпрямился. Телефон уже был в руке. Палец тыкал в экран с силой, грозящей раздавить стекло. Гудки. Один. Два.

— Босс? — голос Егора сонный, но мгновенно насторожившийся.

— Слушай, — голос Армана был низким, ровным, но в этой ровности звенела стальная струна, готовая лопнуть. — Изба Марфы. Разгром. Старуха еле дышит. Лены нет.

Пауза на том конце. Шок. Потом:

— Черт. Кто?..

— Она, — Арман перебил, и в этом слове была вся горечь разбитого мира. — Нашла выход. Слилась. Возможно, не одна, — он бросил взгляд на открытую дверь в черную пасть леса, куда скрылся тот огонек. — Слушай приказ. Тот парень, Денис. В больнице.

— Денис? Но он...

— Жив? Арман вгрызся в слово. — Значит, стереги. Круглые сутки. Три человека минимум. Не спускать глаз. Никого к нему. Ни врачей лишних, ни сестер. Особенно сестер, — в его голосе прозвучал ледяной намек. — Он теперь — наживка. Приманка. Понял?

— Понял, босс. Сделаем. Живым.

— Если она явится, — Арман сделал паузу, представляя ее, подкрадывающуюся к палате этого ничтожества, — брать живьем. Я с ней разберусь. Лично.

Он бросил трубку, даже не дожидаясь ответа. Глаза снова упали на Марфу. Хрип стал тише. Слабее. Жизнь утекала сквозь пальцы. Как и его доверие. Как и все, что он по глупости начал строить вокруг этой... суки.

Он не стал ждать своих. Каждая секунда была на счету. С резким движением, не чующим ни тяжести, ни хрупкости, он наклонился, подсунул руки под иссохшее тело Марфы. Кости хрустнули под его пальцами, слабое стенание вырвалось из перекошенного рта. Но он не обращал внимания. Только бы жива была. Только бы донес. Она знала. Она могла что-то сказать. Подтвердить его догадку. Или... посеять новое сомнение? Нет. Сомнений больше не было. Только факт предательства.

Он вынес ее на улицу. Ночь встретила ледяным дыханием. Он уложил старуху на заднее сиденье "Гелендвагена" с грубостью, продиктованной спешкой и яростью. Салон мгновенно наполнился запахами крови, трав и близкой смерти.

Сел за руль. Завел мотор. Взгляд на мгновение задержался на пассажирском сиденье. Там лежала та папка. Как плевок.

Он знал, откуда начать. Точнее, с кого. С этого жалкого щенка Дениса. Она приползет к нему. Обязательно приползет. Как преданная сучка к своему хозяину. Или как агент к источнику? Неважно. Он будет ждать. С терпением хищника у норы. А когда она появится...

Арман рванул с места, шины взвыли на размокшей земле. Машина рванула в ночь, увозя умирающую старуху и Альфу, в душе которого бушевал не огонь, а черная мертвящая стужа. Все, что осталось от Птички, — пепел и клятва мести. Он найдет ее. И сделает так, чтобы она пожалела, что вообще родилась на свет.

32 Решение

Сознание вернулось не светом, а болью. Острой, рвущей, сконцентрированной в правом предплечье. Лена ахнула, и тут же мир накрыл ее волной тошноты и ледяного, липкого ужаса. Она лежала. Не в постели Марфы. Не в тепле травяной избы.

Холод. Сырость. Прогорклый, затхлый запах плесени, земли и чего-то, давно сгнившего, вбивался в ноздри. Темнота была абсолютной, кроме слабого пыльного луча, пробивавшегося сверху — крошечное окошечко где-то под самым потолком. Решетка? Подвал.

Память ударила обломками.

Вспышка.

Дверь, выбитая с петель. Не люди — тени. Трое. Те самые. Марат. Его желтые глаза в полумраке, холодные, как лезвия. Тагир, оскалившийся. Третий — безликий, перекрывающий выход.

Звук.

Хриплый крик Марфы. Не страх — ярость. Старуха, метнувшаяся вперед с каким-то сосудом. Брызги жидкости, пахнущей жгучей смолой.

Боль.

Свой собственный вопль. Попытка броситься, заслонить Марфу. Бесполезно. Сильный толчок. Удар. Не кулаком. Чем-то. Когтистой лапой? По груди. Оглушающий удар. Отлет в сторону. Удар головой о косяк. Искры. Тьма.

Еще боль.

Острая, режущая в руке, когда она инстинктивно подставила ее, защищаясь от следующего удара. Хруст? Разрыв? Пульсация, совпадающая с бешеным стуком сердца.

Страх.

Не за себя. Глубже. Гораздо глубже.

Живот.

Двое маленьких жизней внутри. Пульсирующий, сжимающийся ужас, пробежавший по позвоночнику ледяной иглой.

"Нет! Нет! Только не их!"

Лена села резко, застонав. Кровать, вернее, продавленный тюфяк на каких-то ящиках, жалобно заскрипела. Правую руку пришлось придерживать левой. Предплечье распухло, горело огнем, каждое движение отзывалось тупой, рвущей болью. Вывих? Надрыв? Неважно. Она могла двигать пальцами — уже чудо. Главное, что там, внутри? Дети?

Она судорожно прижала ладонь к животу. Под тонкой хлопковой рубашкой, той самой, что дала Марфа,чувствовалась уже не просто мягкость, а явная упругая выпуклость. Небольшая, но твердая. Неоспоримая. Беременность от оборотня. Марфа предупреждала — будет быстрее. Двое — нагрузка вдвойне. Скоро скрыть будет невозможно. Эта мысль ударила новой волной паники.

Уроды. Твари. Поднять руку на старуху... И на...

Она огляделась, втягивая мерзлый сырой воздух. Глаза постепенно привыкали к мраку. Комната — каморка. Стены из грубого, местами осыпающегося камня. Пол — земляной, неровный. Потолок низкий, балки почерневшие. Дверь — массивная, явно запертая снаружи. Окно под потолком — крошечное, забранное ржавой решеткой — источник жалкого серого света. Ни лампочки. Ничего. Полная изоляция.