Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

Я покачал головой:

– Не рассосётся. И вы сами это понимаете. Сегодня об этом знаю я, Меньшиков и ещё несколько человек. Завтра узнают десять, послезавтра – сто. Рано или поздно эта информация дойдёт до тех, кому выгодно её использовать, и тогда всё случится без моего участия и без моего желания. Кто‑то поднимет мою историю как знамя и начнёт раскачивать страну, а меня при этом даже спрашивать не будут.

В казарме стало тихо. Они слушали и я видел, как у некоторых начинают шевелиться мозги.

– Он прав, – тихо сказал молодой преображенец. – Если кто‑то узнает и решит устроить бунт от его имени, то виноват будет не он, а мы. Потому что знали и ничего не сделали.

– А если узнает Император? – мрачно спросил крепкий, обращаясь ко мне. – Что тогда?

– Тогда он попытается меня устранить, – спокойно ответил я. – Как его отец устранил моего.

– Твоего отца? – нахмурился сержант. – Кто был твой отец?

– Александр Николаевич Горшков, – сказал я.

Сержант замер. Его лицо, секунду назад выражавшее упрямое недоверие, вдруг изменилось. Он смотрел на меня так, будто увидел что‑то невозможное.

– Горшков? – переспросил он. – Сашка Горшков?

Теперь уже все смотрели на сержанта.

– Ты его знал? – спросил крепкий.

– Знал, – сержант медленно поднялся с койки. – Когда я только пришёл на службу, ещё совсем зелёным, Горшков служил пилотом в нашей части. Мы пересекались недолго, меньше года, потом его перевели. Но я запомнил – отличный был парень. Тихий, скромный, но когда нужно было действовать, ни секунды не раздумывал. Только скрытный всегда, будто носил в себе что‑то тяжёлое.

Он помолчал и посмотрел мне в глаза:

– Неужели он действительно был... А ведь я вспоминаю – была в нём стать, которая не вязалась с его происхождением. Другие тоже замечали, шутили, что Горшков держится как офицер, хотя числился рядовым пилотом. Я списывал это на характер, но если он действительно был Романовым...

Сержант замолчал и тяжело сел обратно на койку. Было видно, что внутри него рушится что‑то, на чём он строил свою позицию последние недели.

– Его убили, – тихо сказал я. – Люди прошлого Императора нашли его и убили, когда моя мать была беременна мной. Он знал, что за ним придут, и сделал всё, чтобы защитить нас. Не ради трона, не ради власти, а ради того, чтобы его ребёнок мог просто жить.

В казарме стояла тишина. Не враждебная, не напряжённая – другая. Тишина людей, которые думают.

– Ладно, – крепкий наконец нарушил молчание. – Допустим, история с отцом правда. Допустим, ДНК не подделка… Но это всё – “допустим”.

– У меня есть более наглядные доказательства, если ты готов проверить, – спросил я, доставая из кармана блокнот и ручку.

Несколько секунд никто не двигался. Потом крепкий хмыкнул, встал и шагнул вперёд:

– Давай. Я не верю в эту чушь с ментальным даром.

Я написал короткую фразу, вырвал лист и протянул ему. Крепкий преображенец взял бумагу, прочитал и его лицо мгновенно разгладилось. Он развернулся, строевым шагом подошёл к своей койке, заправил её с безупречной точностью, затем подошёл к койке сержанта и заправил её тоже, он ходил вдоль казармы, с хирургической точностью заправляя чужие кровати так, словно через полчаса сюда зайдёт самая строгая проверка. После этого он вернулся на исходную позицию, вытянулся по стойке смирно и доложил:

– Задание выполнено. Койки заправлены.

Казарма молчала. Двадцать человек смотрели на своего товарища, который десять минут назад готов был кинуться в драку, а теперь с невозмутимым лицом заправлял чужие постели, потому что так было написано на листе бумаги. Через несколько секунд его глаза прояснились и он ошарашенно огляделся по сторонам, явно не понимая, что только что произошло и почему он стоит по стойке смирно с чужим одеялом в руках.

– Это родовой дар императорской семьи, – произнёс сержант. – Рукописный приказ. Я слышал о нём от деда, но думал, что это сказки.

– Не сказки, – ответил я.

Повисла долгая тишина. Преображенцы переглядывались, переваривая увиденное. И тут ефрейтор, всё это время молча сидевший на своей койке посередине казармы, медленно поднялся и подошёл ко мне. Он остановился в шаге, внимательно посмотрел мне в лицо, склонив голову чуть набок, и негромко произнёс:

– А ведь если присмотреться, парни, он чертовски похож на Императора.

И по казарме прокатился ропот – но уже совсем другой, чем тот, что встретил меня полчаса назад.

***

        Поместье Распутиных      

Алиса сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги и листая свежий номер «Голоса улиц». Отец сидел в кресле напротив с бокалом виски и делал вид, что читает финансовый отчёт, хотя на самом деле уже несколько минут наблюдал за дочерью поверх бумаг.

– Пап, ты видел это? – Алиса подняла газету и развернула обложку к нему.

Распутин отложил отчёт и посмотрел. На обложке специального выпуска “Голоса улиц” был портрет Даниила Уварова. Но не фотография и не рисунок одного художника, а нечто совершенно иное: десятки маленьких фрагментов, каждый из которых был нарисован отдельным автором газеты в своей колонке, а вместе они складывались в единое лицо. Кто‑то нарисовал глаз, кто‑то – линию подбородка, кто‑то – прядь волос. Стили были разными: от аккуратного карандашного наброска до фрагмента фотографии. И именно эта разнородность делала портрет живым, настоящим, непохожим ни на что.

Поперёк обложки шла надпись: “Народный человек года”

– Юсупов – гений, – сказала Алиса, рассматривая обложку. – Каждый автор сделал свой фрагмент, не зная как выглядят остальные, а редакция собрала всё в единый портрет. Это же невероятно – десятки незнакомых друг с другом людей, объединённых одним человеком.

– Хитро, – согласился Распутин, отпивая виски. – И как реакция?

– Утренний тираж разобрали за два часа, – Алиса перевернула страницу. – Юсупов запустил допечатку, но говорят, что и она закончится к вечеру. Люди передают газету из рук в руки, фотографируют обложку, вешают в витринах магазинов. Полиция пыталась изъять тираж из нескольких точек, но продавцы просто прятали газеты под прилавок и доставали, когда те уходили.

– А что Роман Юсупов? – спросил Распутин.

– Бесится, – коротко ответила Алиса. – Его юристы пытались заблокировать выпуск через суд, обвинив в нарушении авторских прав на формат журнала “Время”. Но суд отказал, потому что газета и журнал – разные форматы изданий, а портрет из колонок не попадает ни под одну статью об авторском праве. Павел Алексеевич, видимо, предусмотрел это заранее.

Распутин усмехнулся. Он знал Юсупова достаточно хорошо, чтобы понимать: тот предусмотрел не только это.

Алиса снова посмотрела на обложку. Её взгляд задержался на портрете чуть дольше, чем следовало бы для делового интереса. Она провела пальцем по контуру лица, собранного из десятков изображений, и чуть нахмурилась, словно пытаясь вспомнить что‑то, что ускользало при каждой попытке ухватить.

– Странно, – тихо произнесла она.

– Что странно? – осторожно спросил Распутин.

– Не знаю, – Алиса пожала плечами. – Иногда я смотрю на него и чувствую что‑то, чему не могу найти объяснение. Не восхищение, не уважение, а что‑то другое. Как будто я забыла что‑то важное, связанное с ним, и никак не могу вспомнить что именно.

Распутин молча смотрел на дочь. Его пальцы чуть крепче сжали бокал, но лицо осталось невозмутимым.

– Наверное просто устала, – Алиса тряхнула головой и перевернула страницу. – Кстати, тут внутри интересная колонка от бакалейщика из его района. Виктора Наумовича, кажется. Он написал про то, как Уваров помог его лавке и всему кварталу. Очень трогательно, хоть и с ошибками через каждое второе слово.

Она улыбнулась и начала читать вслух отрывок из колонки Виктора Наумовича, в которой тот с присущей ему горячностью описывал, как “Даниил Александрович возродил наш район из руин, не побрезговав обычными людьми, которых аристократы и за людей‑то не считают”. Стиль был корявый, пунктуация отсутствовала, а слово меценат” было написано тремя разными способами на протяжении одного абзаца, но искренность била через край.