Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Ника кивнула. Она запоминала, и я видел, как за её глазами работала фельдшерская память, которая никогда не подводила.

— Иди, — сказала она. — Верни бурундука.

Я сжал её руку и отпустил. Повернулся к серебристому разлому. Ровный свет портала, и по ту сторону, за мерцающей границей, ждал лунный кратер, суд древних духов и маленький бурундук, которому грозило уничтожение за то, что он выбрал меня.

И шагнул в портал.

Переход был мнгновенным, но ощущение успело растянуться.

Плотный серебристый свет обтёк меня со всех сторон и давление, похожее на погружение в воду, сжало грудную клетку. Голосовая щель рефлекторно сомкнулась, давление исчезло, свет раздвинулся, и я вышел на каменную площадку.

Я стоял в центре амфитеатра. Кратер вокруг меня поднимался каменными ярусами, сотни рядов, врезанных в лунную породу, и каждый ярус был заполнен. Духи, десятки, сотни, их силуэты сидели на каменных скамьях, светящиеся, с глазами, обращёнными вниз, на арену, где стоял я.

Медведь с руническим мехом занимал три ложи в первом ряду. Рядом с ним Ястреб складывал крылья. Сова вращала головой, и её круглые и бездонные глаза, смотрели сквозь меня. За ними шли другие, тигр из лунного пламени, лось с ветвистыми рогами, пара волков, сидевших бок о бок, и дальше, на верхних ярусах, где отдельные фигуры сливались в сплошное свечение, я различал существ, формы которых не соответствовали ни одному земному животному.

Над головой висела Земля. Огромный голубой шар, с белыми завитками облаков и тёмными контурами континентов, он занимал четверть неба, и его свет ложился на каменные ярусы амфитеатра мягким голубоватым оттенком. Остальное небо было чёрным, с крупными, неподвижными и яркими звёздами, без мерцания.

Я дышал. Дышал нормально, ровно, и лёгкие наполнялись чем-то, что не было воздухом, но обеспечивало газообмен на уровне, чтобы не терять сознание. Давление на барабанные перепонки было ниже нормы, и в ушах стоял тонкий, едва различимый звон. Температуру тела я оценил по ощущениям в ступнях и кистях: периферическое кровообращение в норме, значит, среда поддерживала термостат на приемлемом уровне.

Лекарь во мне завершил экспресс-осмотр, и вывод был простым: витальные показатели в пределах допустимого — я мог функционировать.

А потом я увидел Фырка.

Бурундук стоял посреди арены, в двадцати шагах от меня, на полированном базальте, который отражал голубоватый свет Земли. Он стоял на задних лапах, передние были скрещены на груди, и мордочка была задрана вверх, к ярусам, с оскорбленным выражением. Рядом с ним, по бокам, стояли два каменных стража, массивные фигуры из лунного гранита, и Фырк рядом с ними выглядел как монета.

Он пытался выглядеть внушительно. Хвост был задран трубой, усы топорщились, и грудь была выпячена на максимум. Фырк держал позу с упорством существа, готового скорее исчезнуть, чем показать страх перед залом, полным тысячелетних созданий.

Потом он повернул голову и увидел меня, и поза рассыпалась мгновенно. Скрещённые лапки разжались, хвост-труба вильнул и опал, и Фырк рванул ко мне через арену с такой скоростью, что его лапы застучали по базальту дробной очередью. Он добежал, оттолкнулся задними лапами, взлетел мне на грудь, вцепился коготками в ткань рубашки и полез вверх, по груди, по плечу, пока не устроился на привычном месте, на правом плече.

Меховой бок прижался к моей шее, и я чувствовал как стучит его маленькое сердце.

— Двуногий! — громкий голос Фырка ворвался в мою голову, с той самой наглой хрипотцой, которой мне не хватало с тех пор, как мы расстались. — Ты живой! А я тут этим каменным статуям лекцию по кардиологии читал! По фибрилляции желудочков и методам купирования, на полтора часа! Они чуть не уснули, двуногий, представляешь? Полный зал бессмертных созданий, и ни одно не в состоянии оценить блестящую презентацию по электрофизиологии проводящей системы сердца!

Я положил ладонь на его спину. Через духовную связь прошла статика. И по меху под пальцами прошла мелкая дрожь, пробегавшая по его телу, которая передалась мне через подушечки пальцев.

Фырк сидел на этой арене один, под взглядами сотен древних духов, он ждал приговора, и сильно боялся. Он врал мне, и я позволил ему врать, потому что это было его единственной бронёй.

— Хорошая лекция, — сказал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине амфитеатра. — Жаль, что я пропустил.

Фырк вцепился в воротник рубашки покрепче и прижался ко мне всем телом.

Змей двинулся первым.

Он медленно сполз с верхнего яруса, и каждое кольцо, ложившееся на каменную ступень, оставляло после себя матовый след, словно лунная порода остывала от прикосновения его чешуи. Голова приблизилась ко мне, и я увидел желтые глаза, с вертикальными зрачками, каждый размером с мою ладонь. Раздвоенный язык выстрелил из пасти и в полуметре от моего лица ощупал воздух, по коже прошла волна холода, поднявшая волоски на предплечьях.

— Смертный, — произнёс Змей, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, вибрирующим гулом, от которого заныли зубы. — Ты пришёл сюда защищать существо, нарушившее закон, который старше первого прямоходящего человека. Твой фамильяр привязался к тебе по собственной воле. Он отдал тебе зрение, силу и верность, а ты принял их и стал опасен. Ты привлекаешь к себе духов, Лукумон. Бурундук, кошка, лев, летяга. Сколько ещё? Десять? Двадцать? Ты копишь их, как твой отец копил чужую Искру, и разница между вами тоньше, чем тебе хотелось бы думать.

Фырк на моём плече мелко задрожал. Коготки глубже впились в ткань рубашки, я придерживая, положил ладонь ему на спину.

— Смертные предавали нас тысячелетиями, — продолжал Змей. — Первые маги клялись в партнёрстве, а потом строили ловушки. Их ученики клялись в равенстве, а потом включали генераторы. Слова всегда были красивыми, а конец всегда одинаковым. Бурундук будет распылён. А тебе будет закрыт доступ к астралу навсегда. Таков закон.

Амфитеатр молчал.

Я чувствовал на себе сотни взглядов, со всех ярусов, и давление этих взглядов ощущалось физически. Люмьер сидел на своём месте, сложив крылья, и звёздные глаза орла смотрели на меня без выражения, с ожиданием, привыкшего судить и готового выслушать, а уже после, ударить. Хорста лежала на нижнем ярусе, её старые глаза были полуприкрыты, но я видел, что она слушала. Альдо-куница сидел чуть выше, обвив хвостом перекладину, его янтарные глаза перебегали от меня к Змею и обратно.

Змей ждал. Он ждал от меня оправданий, клятв верности, обещаний хорошего поведения, всего того, чем смертные кормили духов тысячелетиями, а потом включали рубильник.

Я не собирался оправдываться. Я никогда не оправдывался на консилиумах, перед магистрами Гильдии и перед Императором. Оправдывается тот, кто считает себя виноватым.

Я стоял перед Советом Старейшин и молчал.

— Вы закончили? — спросил я.

Змей моргнул. Тяжёлые веки, покрытые мелкой чешуёй, сомкнулись и разошлись, и язык, вылетевший из пасти, дрогнул на полпути, словно обонятельный рецептор уловил в воздухе нечто незнакомое.

— Хорошо, — сказал я и повернулся лицом к ярусам, ко всему амфитеатру, к сотням созданий, самое молодое из которых было старше любого государства на Земле. — Тогда моя очередь. Я лекарь. И я… лечу болезни. И прямо сейчас перед собой я вижу тяжелейший клинический случай.

По ярусам прошёл шорох. Медведь на первом ряду переступил лапами. Ястреб повернул голову.

— У вас, многоуважаемый Совет, — продолжил я, и голос мой звучал ровно, — тяжелейшая форма социальной изоляции, осложнённая групповой паранойей. Прогрессирующее. И если я правильно считаю по вашим же словам, длительность заболевания измеряется столетиями.

Фырк на моём плече застыл. Коготки, впившиеся в рубашку, разжались и впились снова, и я почувствовал, как его маленькое тело окаменело в позе существа, готового к прыжку или бегству, но не знающего, в какую сторону.

— Двуногий, — осипший изумленный шепот раздался в моей голове. — Ты ставишь диагноз Совету Старейшин?