Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Но если я откажусь, суд возобновится. Приговор вернётся. Фырка распылят, и всё, что я сказал здесь о симбиозе и партнёрстве, окажется тем, чем Змей считал это с самого начала: красивыми словами.

— Согласен, — сказал я.

Фырк на моём плече поднял голову.

— Двуногий, — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, на что подписался?

— Понимаю, — ответил я мысленно.

— Нет, не понимаешь, — сказал Фырк, и в его голосе, впервые за весь этот день, мелькнула знакомая ворчливая интонация, от которой у меня потеплело за грудиной. — Но это ладно. Ты никогда не понимаешь, пока не влезешь по самую макушку. Поехали домой, двуногий. Мне тут не нравится. Публика невоспитанная и бесплатный кофе не предусмотрен.

Консилиум уместился в ординаторской. Грач стоял у доски, на которой Семён полчаса назад вывел маркером два слова: «Каменная печень», и под ними, столбец идеальных цифр биохимии, каждая из которых насмехалась над тем, что лежало под рёберной дугой пациента.

Аркадия Дмитриевича отправили в палату. Он ушёл на своих ногах, в безупречном костюме, с улыбкой, которая осталась висеть на его лице даже после того, как Грач произнёс слово «перикардиальный выпот». Улыбка держалась, потому что пациент не понимал, что означают термины, но понимал главное, что лекари не знали, что с ним, и это, вопреки логике, его обрадовало. Если они не знают, значит, лекарь в Москве мог ошибиться. Значит, он, возможно, не умрёт.

Семён отпустил эту мысль. Она не поможет ни диагнозу, ни пациенту.

Грач ходил по ординаторской. К окну, разворот, к дивану, разворот. Маршрут повторялся, и по тому, как Грач подносил руку к подбородку на каждом развороте, касался его кончиками пальцев и опускал, Семён понимал, что диагност перебирал варианты, и ни один не ложился.

За столом, обложившись распечатками сидела Зиновьева, она перечитывала анализы в третий раз. Маркер в её пальцах постукивал по столешнице, и ритм постукивания ускорялся с каждым прочитанным бланком. Она искала зацепку в цифрах, и цифры отвечали ей ровной, непробиваемой нормой.

Ордынская сидела на подоконнике, обхватив колени. Биокинез, соскользнувший с пациента в смотровой, оставил у неё на лице выражение человека, уткнувшегося ладонями в стеклянную стену. Её Искра чувствовала разрушение внутри Аркадия Дмитриевича, но добраться до него через кровь не могла, словно кровь в его венах работала экраном, непроницаемым для магического контакта.

— Так не бывает, — сказал Грач, останавливаясь у доски. Он смотрел на столбец цифр, и пальцы, только что касавшиеся подбородка, сжались в кулак и медленно разжались. — Печень разрушена. Перикард полон жидкости. Внутри у него катастрофа. А кровь показывает здорового мужчину, бегающего по утрам. Ферменты печёночного распада должны зашкаливать, белковые фракции должны быть перекошены, билирубин должен лезть за двести. Ничего этого нет. Если только…

Грач замолчал на полуслове. Семён видел, как остекленел его взгляд, зрачки расфокусировались, уходя в ту точку, где мысль, прятавшаяся на периферии сознания, выходит на свет.

Грач повернулся к доске и стёр цифры биохимии. По белой поверхности остался грязный след маркера, и Грач, игнорируя его, написал одно слово крупными буквами: «СУРРОГАТ».

— Если только эта кровь не его, — сказал Грач. — Точнее, если кровь в его венах не реагирует на распад его органов. Потому что она не предназначена для этого.

Зиновьева подняла голову от бланков. Тарасов, молчавший с начала консилиума, оторвался от стены и шагнул ближе к доске.

— В смысле? — спросил Семён.

— Кровезаменитель, — сказал Грач, и голос его набрал ту чёткую, сухую интонацию, которая появлялась при попадании в цель. — Полный кровезаменитель на алхимической основе. Перфторуглеродная эмульсия или аналог, модифицированный Искрой. Жидкость, которая переносит кислород, поддерживает осмотическое давление и гемостаз, но не впитывает маркеры тканевого распада. Ферменты и продукты распада попадают в кровь из повреждённых клеток и растворяются в плазме. А если плазмы нет, если вместо неё залит синтетический раствор с другой химической структурой, молекулы распада просто не цепляются к носителю. Они выпадают в ткани, оседают в интерстиции, и анализатор читает чистую жидкость, в которой нет ни одного маркера болезни.

Грач постучал маркером по доске рядом со словом «СУРРОГАТ».

— Вот почему биохимия в идеальной норме. Гемоглобин сто сорок шесть, суррогат несёт кислород на перфторуглеродах, и спектрофотометр анализатора принимает их пик поглощения за оксигемоглобин. А Искра Лены соскальзывает, потому что она пытается контактировать с живой кровью, а натыкается на синтетику. Биокинез не работает с тем, что не живое.

Ордынская выпрямилась. Руки, обхватывавшие колени, опустились.

— Ему полностью заместили кровь, — сказала она тихо. — Всю. Целиком. Кто-то слил из него пять литров крови и закачал обратно пять литров… этого.

— И сделал это настолько качественно, — добавил Грач, — что пациент этого не заметил. Аркадий Дмитриевич бегает по утрам, ест с аппетитом и выглядит здоровым, потому что суррогат держит газообмен и гемодинамику. А тело гниёт изнутри, и ни один лабораторный анализ этого не покажет, потому что анализатор читает суррогат, а он молчит.

Зиновьева медленно отложила маркер на стол.

— Если Денис прав, — сказала она, и по тону Семён понял, что диагност уже приняла теорию и перешла к следующему шагу, — то нам нужно добраться до биологического материала, на который суррогат ещё не повлиял. До ткани, где организм производит собственные клетки. Место, куда синтетическая кровь проникает в последнюю очередь.

— Костный мозг, — сказал Семён.

Зиновьева кивнула.

— Стернальная пункция, — подтвердил Грач. — Костный мозг окружён кортикальной костью. Суррогат заменяет периферическую кровь, но в медуллярном пространстве среда другая, изолированная, и если мы получим оттуда аспират, он покажет истинную картину. То, что на самом деле происходит с Аркадием Дмитриевичем.

Семён посмотрел на доску, на слово «СУРРОГАТ», написанное размашистым почерком Грача, и подумал о Разумовском. Илья на его месте уже вытащил бы пункционную иглу из шкафа и отправил Коровина за пациентом. Илья не тратил время на паузы между решением и действием.

— Захар Петрович, — сказал Семён. — Приведи Аркадия Дмитриевича из палаты. Лена, подготовь процедурную. Денис, мне нужна стернальная игла Кассирского из укладки.

Аркадий Дмитриевич лежал в процедурной на кушетке, рубашка расстёгнута, грудная клетка обнажена. Загар на его коже выглядел здоровым, мускулатура грудной стенки была развита хорошо, с чёткими контурами большой грудной мышцы. Тело спортивного мужчины, бегающего по утрам, внутри которого гнила печень и сердце билось в мешке с жидкостью.

Семён обработал кожу над грудиной йодом. Жёлтое пятно расползлось по коже, и Семён мысленно разметил точку вкола, середина рукоятки грудины, по средней линии, между вторым и третьим ребром. Стернальная пункция была процедурой, которую он отрабатывал на манекене двадцать раз, а на живом пациенте проводил дважды, оба раза под присмотром Шаповалова. Сейчас Шаповалова не было, и Семён стоял над пациентом один, в руке с пункционной иглой Кассирского, и контролировал дыхание, чтобы руки оставались ровными.

— Будет неприятно, — сказал он пациенту. — Давление и боль в глубине грудины, секунд на пять-десять. Старайтесь не двигаться.

— Я выдержу, — ответил Аркадий Дмитриевич, и в голосе его Семён услышал бодрость, за которой прятался страх.

Семён ввёл иглу. Кожа поддалась легко, подкожная клетчатка пропустила стержень без сопротивления, и кончик иглы упёрся в наружную пластинку грудины. Семён усилил давление, вращая иглу по часовой стрелке, и почувствовал, как кортикальная кость поддаётся, с характерным ощущением проваливания. Ограничитель на игле остановил погружение на нужной глубине.