Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Аркадий Дмитриевич втянул воздух сквозь зубы. Лицо его напряглось, скулы обозначились резче, но он не шевельнулся.

Семён извлёк мандрен, присоединил шприц к павильону иглы и потянул поршень. Аспирация костного мозга, момент, от которого пациенты вздрагивают, потому что ощущение, когда шприц тянет из кости густой аспират, отдаётся тупой ноющей болью, непохожей ни на одну другую.

Аркадий Дмитриевич дёрнулся. Из горла вырвался короткий глухой стон, подавленный усилием воли.

В шприце появилась жидкость. Семён тянул поршень ровно, и по мере заполнения цилиндра он смотрел на цвет аспирата и не узнавал его. Костномозговой пунктат в норме, густая тёмно-красная жидкость, похожая на венозную кровь с мелкими белёсыми крупинками жировой ткани. В шприце была жидкость другого цвета. Тёмная, с плотным серебристым оттенком, и в ней плавали плотные фрагменты, видимые невооружённым глазом, словно металлическая стружка.

Семён извлёк иглу, прижал к месту прокола стерильную салфетку и посмотрел на Грача. Грач стоял у изголовья и смотрел на шприц, и по его лицу Семён понял, что диагност видел то же самое и не мог этого объяснить.

Зиновьева ждала за микроскопом в лаборатории.

Семён прошёл по коридору, держа шприц с аспиратом на вытянутой руке. Грач шёл следом. Коровин остался с пациентом.

Зиновьева сидела за рабочим столом, перед ней стоял бинокулярный микроскоп, и на предметном стекле, подготовленном заранее, блестело свежее масло для иммерсионного объектива.

Семён передал ей шприц. Зиновьева капнула аспират на стекло, размазала каплю вторым стеклом, подсушила, окрасила по Романовскому-Гимзе. Стандартная процедура, и, а это время, в лаборатории не прозвучало ни одного слова. Грач стоял у стены, и от этой его неподвижности Семёну было тревожнее, чем от ходьбы.

Зиновьева поместила окрашенный мазок под объектив и наклонилась к окулярам. Её пальцы настроили фокус, она медленно сдвинула препарат, перемещая поле зрения по мазку, от края к центру.

Она остановилась. Пальцы на рукоятке микрометрического винта перестали двигаться. Плечи, ровные и собранные, поднялись и замерли в этом положении. Лицо, повёрнутое к окулярам, побелело, пальцы на тубусе микроскопа сжались.

— Денис, — сказала она. — Семён. Подойдите сюда.

Грач подошёл первым. Зиновьева отодвинулась от окуляров, и Грач наклонился к микроскопу. Семён стоял за его плечом и ждал.

Грач долго смотрел. Потом он выпрямился, и лицо его было таким, каким Семён его никогда не видел. Губы были сжаты в тонкую белую линию, скулы обтянулись кожей, и в глазах стояло непонимание, выбившее диагноста из равновесия.

— Посмотри, — сказал Грач, и Семён занял его место.

В окулярах, в круге света, лежал мир, перевёрнутый с ног на голову. Семён знал, как выглядит нормальный костномозговой мазок, это россыпь клеток на розовом фоне, бластные формы с крупными ядрами, созревающие гранулоциты, эритробласты с тёмными ядрышками, мегакариоциты, жировые капли. Живая, разнородная ткань, производящая кровь.

Под объективом лежало другое. Клетки костного мозга потеряли привычную форму. Ядра, сохранявшие у нормальных клеток округлые контуры, вытянулись в угловатые неправильные формы и срослись между собой тонкими перемычками, образуя геометрическую решётку.

Цитоплазма, обычно бледно-голубая, приобрела тусклый металлический блеск, словно клетки пропитались чем-то, чему не было названия. Отдельные скопления выглядели ещё страшнее, десятки клеток слились в единую структуру, утратившую все клеточные границы, и эта структура переливалась в проходящем свете, как расплавленный металл.

Семён выпрямился и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него.

— Его лекарь не шарлатан, — сказал Грач. — Этот человек не болен. То, что я вижу под микроскопом, это не опухоль и не инфекция. Клетки костного мозга перестраиваются на клеточном уровне, сливаются в структуры. Они мутируют, Семён. Организм Аркадия Дмитриевича меняет собственную архитектуру, и процесс запущен изнутри.

Грач помолчал. Потом произнёс, и его голос упал до полушёпота:

— Он превращается во что-то другое. И я понятия не имею, во что.

Глава 15

Портал выплюнул меня в подземный бокс, серебристый свет за спиной схлопнулся с мягким хлопком, от которого задрожали стеклянные ампулы на стойке с препаратами. Ноги ощутили наливной пол вместо лунного базальта, и разница температур ударила по коже. Я автоматически отметил: тахикардия компенсаторная, пульс в сонных артериях ровный, зрение в норме. Переход через портал обошёлся без последствий.

Я ожидал тишины или звуков медицинской тревоги, потому что Анна лежала на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга, и мой мозг, привыкший к худшему, уже прокручивал сценарии, в каждом из которых что-нибудь пошло не так.

Вместо этого я услышал смех.

Ника смеялась. Она сидела на полу рядом с аппаратом ИВЛ, привалившись спиной к стойке капельницы, и смеялась, запрокинув голову. Одна рука лежала у неё на животе, на том месте, где он начинал округляться, а вторая была вытянута в сторону Ррыка и пальцы почёсывали льва за ухом.

Она чесала за ухом Хранителя Москвы, древнего духа, так будто он был материальный. Хотя, кто знает может он и мог делать что-то подобное. Но я этого не знал.

Ррык лежал на боку, положив голову на лапы, его полупрозрачная грива, едва заметно тлела и воздух рядом подрагивал. Хвост с кисточкой из искр медленно ходил по полу, от стены к стене, и по тому, как лев прикрыл глаза и чуть наклонил массивную голову навстречу Никиным пальцам, я понял, что ему нравилось.

Тысячелетнему духу, нравилось, когда ему чешут за ухом.

Ин-те-рес-но.

Фырк на моём плече издал звук, похожий на сдавленное хрюканье.

— Двуногий, — прошептал он мне в голову. — Скажи, что я это не вижу. Скажи мне, что Хранитель столицы не мурлычет.

Ника повернула голову на звук схлопнувшегося портала и увидела меня. Смех оборвался, и на её лице мелькнула последовательность выражений, сначала облегчение, потом быстрый контроль витальных функций — «целый, стоит ровно, зрачки одинаковые, кровотечения нет», и после этой мгновенной проверки что-то новое, с прищуром и поджатыми губами.

Я видел такой прищур. Обычно за ним следовал разговор, которого лучше избежать.

— Ну и муж мне достался, — сказала Ника. Голос её был ровным, с мягко-ядовитой интонацией, которую она приберегала для моментов, когда я совершал что-то невозможное и при этом забывал ей рассказать. — Спасает дочку самого Императора, и молчит! Полгода вместе, а я узнаю об этом от призрачного льва. Нет, я, конечно, понимаю, что у нас доверительные отношения, но у доверия, оказывается, есть потолок, и потолок этот — государственная хирургия.

Я открыл рот, закрыл и открыл снова, не найдя слов. Посмотрел на Ррыка. Лев лежал с закрытыми глазами и выражением полного невинного спокойствия, и от этого спокойствия мне захотелось стянуть с его гривы пару искр и забросить ему в ухо.

— Вообще-то, — сказал я, и голос мой звучал так, как звучит голос человека, пойманного с поличным на месте, — это государственная тайна. Я подписку о неразглашении давал.

— Подписку, — повторила Ника, и прищур стал уже.

— С печатью Канцелярии, — добавил я, понимая, что каждое новое слово закапывает меня глубже, но не в силах остановиться.

Ррык открыл один глаз. Он смотрел на меня с ленивой иронией существа, прожившего достаточно долго, чтобы находить человеческие семейные сцены развлечением.

— Я никому подписок не давал, Лукумон, — произнёс Ррык, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, глубоким гулом, от которого вибрация прошла по затылку и ушла вниз по позвоночнику. — А твоей самке было скучно. Она сидела рядом с аппаратом и слушала, как он пищит. Я решил, что разговор лучше писка.

— Долго сидела, — сказала Ника, и в голосе её, за напускной строгостью, я расслышал то, что она пыталась спрятать. Страх, сидевший в ней всё время, пока я был на Луне. — Очень долго, Илья. Ты мог бы предупредить, что это надолго. Я тут уже решила, что ты не вернёшься, и начала планировать, как буду рожать в подземном бункере в компании льва.