Накладная на Тень (СИ) - "Архимаг"

— О чём он мне память стёр? — подозрительно спросил Толик.

— О долгах, — быстро сказал я.

— А, — Толик подумал. — Ну это правильно. Долги помнить вредно.

Фина взяла со стола карандаш, сунула кончик в гель и тут же выдернула. Кончик грифеля исчез, просто был и стал гладкий, как ластик.

— Слышь, — вдруг сказал Толик совсем другим голосом. — А эта штука… ну, сопля эта. Она на ту сивуху похожа. Меня тогда, я ж рассказывал, мужик один угостил. В плаще, в очках, интеллигентный такой, слова мудрёные говорил. Сказал, выпей, Анатолий, полегчает. Я выпил. Полегчало, да…

В комнате стало очень тихо. Даже «Вектор» урчать перестал.

— Она формулы разъедает, — наконец сказала Лера, не глядя на Толика. — Поэтому замдекана так перекосило. Но это… это Профессор и сам мог сделать. Раз уже делал.

— Тогда зачем ему Толянуха?

Ответ лежал в третьем лотке.

Из третьего краника не потекло ничего. Вместо этого в стеклянном лотке, прямо на глазах, начало что-то нарастать. Мелкие серые кристаллики, похожие на золу, на пепел с конца сигареты. Они росли со звуком, похожим на тихий хруст снега под ботинком, сцеплялись друг с другом. И через полминуты на дне лотка лежала щепотка серого порошка. Не больше чайной ложки.

Я наклонился и понюхал. И сразу перенёсся куда-то, лет на тридцать назад, в чужое детство. Пахло «Примой» без фильтра. Пахло мокрым асфальтом у подъезда, где кто-то сидит на корточках. Пахло гаражами, семечками, бензином из канистры. Пахло девяностыми, хотя я их почти не застал.

— Это что такое? — спросила Лера. — Есть идеи? Я что-то даже…

— Не знаю, — честно сказал я. — Пошли к Терминалу.

Терминал в зале проснулся, когда я подошёл, и словно посмотрел на меня своим выпуклым зелёным экраном. Я поднёс сканер к лотоку со второй фракцией, и он пикнул.

На Терминале высветилось:

ОБЪЕКТ: ФРАКЦИЯ II.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ: РАСТВОРИТЕЛЬ СЕМАНТИЧЕСКИЙ (КЛАСС «ЗАБВЕНИЕ»).

АКТИВНОСТЬ: ВЫСОКАЯ.

ПРИМЕЧАНИЕ: ПРОИЗВОДНОЕ ОТ ФОРМУЛЫ ВНЕШНЕГО ЗАКАЗЧИКА (ПРОМТЕХ).

ГОДЕН К РАБОТЕ / ПРОДАЖЕ: ДА. ХРАНИТЬ В СТЕКЛЕ. НЕ ПИТЬ.

— «Не пить», — прочитал я вслух. — Спасибо, а то я уж собирался.

Потом поднёс третий лоток. Сканер пикнул, задумался и пикнул снова. Экран мигнул. По нему пробежала полоса помех, и текст выпал не сразу, кусками, будто Терминал подбирал слова.

ОБЪЕКТ: ФРАКЦИЯ III.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ:…

ИДЕНТИФИКАЦИЯ: КОНЦЕНТРАТ УБЕЖДЁННОСТИ. ВЕРА В СОБСТВЕННУЮ НОРМАЛЬНОСТЬ. ОТВЕРДЕВШАЯ.

АКТИВНОСТЬ: НЕ ПОДДАЁТСЯ ИЗМЕРЕНИЮ (ПРИБОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ).

АНАЛОГИ В БАЗЕ: НЕТ.

ВНИМАНИЕ: ВЕЩЕСТВО НЕ ПРИЗНАЁТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ТЕРМИНАЛА.

ГОДЕН К РАБОТЕ / ПРОДАЖЕ: ДА. ПРИ СОБЛЮДЕНИИ МЕР БЕЗОПАСНОСТИ.

МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ: НЕ ОБЪЯСНЯТЬ ВЕЩЕСТВУ, ЧТО ОНО ТАКОЕ.

Мы перечитали это два раза. Лера кашлянула.

— «Не признаёт существование Терминала», — повторила она. — Денис, по-моему, я поняла.

— Я тоже, — сказал я. — Но давай ты первая, у тебя красивее получается.

Она обернулась на коридор, откуда даже сюда долетало ворчание Толика.

— Это лишь догадка, но… — сказала она тихо. — Толик… он же мёртвый. Он голова в банке. Он пьёт кровь. Профессор стёр ему память, но Толик и без этого никогда бы не поверил. Он настолько монолитно, непробиваемо убеждён, что он обычный живой пацан, который просто перебрал палёнки, что эта убеждённость… отвердела. Стала веществом. Вот этим порошком.

— Святое неведение, — сказал я.

— Иммунитет идиота. — Она поморщилась, но не стала поправляться. — А теперь смотри. Профессор гений. Он думает формулами, матрицами, высшей математикой. У него всё сложное, всё просчитанное. И он физически не способен воспроизвести искреннюю дворовую глупость. Она не укладывается в уравнение. Нельзя вывести формулу, если в основании у неё лежит «а чё, нормально же всё». Поэтому Толянуха его и блокирует. Как живой абсурд.

— То есть самое мощное оружие против Промтеха…

— … сидит у тебя в банке из-под помидоров и пытается пикапить меня стихом про берёзу.

Мы вернулись в комнату. Толик встретил нас подозрительным бульканьем.

— Ну чё там? Чё ваша касса сказала? Я заразный?

— Нет, Толик, — сказал я. — Ты уникальный. Терминал говорит, что аналогов тебе нет.

Он задумался. Потом расплылся.

— Ну так я всегда говорил. — Он попытался приосаниться в банке. — Я вообще-то чёткий пацан. Не то что вы там себе нафантазировали. Меня на районе каждая собака знает. Хоть кого спроси. Колян с теплотрассы подтвердит.

— Обязательно спросим, — пообещала Лера, и голос у неё дрогнул. Она отвернулась, чтобы Толик не видел её лица.

Я взял третий лоток в руки. Щепотка серого порошка лежала на дне и пахла «Примой».

— Режим три, — сказал я.

— Денис, — сразу сказала Лера.

— Чуть-чуть. Без второго режима. Без варки, без матрицы, я ничего не придумываю, просто впекаю, что есть. Посмотреть.

— Без второго режима это рандом. Ты не задаёшь форму Правилу. Оно вылезет каким захочет.

— Значит, рандом. — Я полез в карман жилетки. — Зато носитель у нас будет правильный.

Я вытащил зажигалку. «Крикет», синяя, прозрачная, тридцать рублей на кассе, из той же коробки, из которой я выдаю их всем бабкам и мужикам с района. Ни истории, ни веса, ни деда с войны. Её штамповали в одном цеху с миллионом таких же, и она в жизни ничего не видела, кроме моего кармана.

— Пустее не бывает, — сказал я.

Лера посмотрела на зажигалку, на меня, на Фину. Фина посмотрела на неё в ответ и кивнула, медленно и уверенно. Как будто сказала: всё правильно, пусть.

— Ладно, — сдалась Лера. — Но если у тебя потом каждое слово будет звучать как вопрос, я тебе ничем не помогу.

— Договорились?

— Не смешно.

Сбоку у «Вектора», под барабаном, открывалась заслонка, за ней была камера величиной с хлебницу, вся в каких-то медных контактах, как внутренности старого телевизора. Фина положила туда зажигалку, ровно, по центру, и пересыпала в специальное корытце третью фракцию, всю, до последней пылинки. Закрыла заслонку. Я повернул барабан на «Режим 3» и дёрнул эбонитовый рычажок.

Снова ничего не заревело. Вместо рёва внутри что-то тяжело и медленно сдвинулось, и «Вектор» издал звук, как гидравлический пресс на заводе, долгое, утробное «хххххх-ДУМ». Щёлкнуло реле, раз, другой, третий. Стрелка «СОПРОТИВЛЕНИЯ МАТЕРИАЛА» даже не дрогнула, лежала на нуле. Зато «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» медленно поползла к середине шкалы и застыла.

Запахло палёным пластиком. Остро, противно, как когда в детстве плавишь солдатика на конфорке.

Лампы над барабаном мигнули и погасли. Заслонка сама отщёлкнулась.

Я подцепил зажигалку мультитулом. Она была горячая, как батарея в январе, и выглядела совершенно так же, как раньше: синяя, дешёвая, пустая. Я подождал, пока она остынет до терпимого, и чиркнул колёсиком.

Пламя вышло серым. Не жёлтым, не голубым. Тусклым, бесцветным, почти невидимым, как дымок над асфальтом в жару.

— Ну и? — спросил Толик. — Чё, прикурить можно?

— Подожди, — сказала Лера и вдруг нахмурилась. — Денис?

Она смотрела в мою сторону. Прямо на меня, в упор. И не видела. Взгляд у неё скользил мимо, как скользит взгляд по шкафу, по стулу, по вешалке в коридоре, на которую не обращаешь внимания, потому что она всегда там висит.

— Денис, ты где? — Голос у неё стал тревожным. — Фина, где Денис?

Фина тоже смотрела в мою сторону и хмурилась, наклонив голову. Даже Котя с порога зевнул и отвёл глаза, как от мебели.

Я стоял с зажжённой зажигалкой посреди комнаты и чувствовал себя тумбочкой. Именно тумбочкой, не невидимкой. Я был, меня просто не считали.

Так тётя Зина каждое утро смотрит на банку с Толиком. Вытирает её тряпкой, переставляет, ставит на неё пакет с булочками и ни разу в жизни не заметила, что в банке кто-то есть.