Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Из грустных воспоминаний меня вырвал его пристальный взгляд. Его внимание, весь его фокус, был прикован не к дороге. С навязчивой регулярностью метронома он уходил в зеркало заднего вида. Туда, где в полумраке заднего сиденья, пристегнутый ремнями, лежал Свят.

Он был так мал на фоне огромного кресла, так беззащитен. И этот пристальный, изучающий взгляд, заставлял мою кровь стынуть. Тишина между нами была густой. Тягучей, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах высоким, нестерпимым звуком.

Мне хотелось вжаться в дверь, стать частью этого черного металла, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе тяжесть его молчаливого присутствия.

Каждый мускул в моем теле был напряжен до дрожи, ожидая удара, взрыва, чего угодно. Но ничего не происходило. Что теперь? Куда? Зачем?

Вопросы, как уродливые мотыльки, бились в темноте моего сознания, не находя ответа.

Мы ехали, и с каждым километром, уносившим меня от крошечной, но своей квартиры, от хлипкой надежды на самостоятельность. Во мне росла черная, всепоглощающая паника. Она подступала к горлу кислым комом, сжимала легкие.

Город остался позади, сменившись скелетами зимнего леса. Асфальт превратился в занесенную снегом грунтовку, которая вилась меж черных стволов, как тропа в забытое богом место.

— Успокойся, Лиза, — произнес он тихо. Голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, будто он читал техническую инструкцию. Он даже не посмотрел на меня.

— Куда мы едем? — мой собственный голос прозвучал сиплым шепотом, оборванным и жалким. Я ненавидела этот звук.

— Мы едем домой.

— Мой дом в другой стороне, — вырвалось у меня, и в голосе затрепетала отчаянная надежда, что это ошибка, страшный сон.

— Тот клоповник не твой дом. Слова, сказанные с ледяной, неопровержимой уверенностью. Они ударили меня, как пощечина. Обида, острая и детская, пронзила страх.

— Это не клоповник! Это нормальная квартира! И ты не имеешь права…

— Это клоповник, — он перебил меня, и его голос стал тяжелее, плотнее, наполнив салон, как свинец. — Ты будешь жить там с моим сыном? В той сырой коробке с убитой проводкой и плесенью за обоями? Нет. Не будешь.

От его слов мне захотелось и плакать, и кричать. Он знал в каких условиях я жила. И никогда его это не смущало. Моя нищета, мое жалкое укрытие было ему известно до мелочей. Он там был. Приезжал ко мне. Не раз.

— Ты не интересовался, где я живу, всю беременность! Тебя это не волновало! А теперь…

— Если бы ты не сбежала, как трусиха, и не натравила арбитров, ты бы жила в условиях, достойных матери моего наследника, — холодно, отчеканивая каждое слово, сказал он, сворачивая на едва заметную, занесенную снегом колею, уходящую в самую глушь леса. Деревья смыкались над нами, словно темный собор.

Яростный спазм сжал мне горло.

— Если бы я не сбежала, я бы не дожила до родов, Бранд! Ты раздавил бы меня! Ты чудовище!

В салоне повисла гробовая тишина. Я увидела, как его пальцы, лежавшие на руле, впились в кожу так, что костяшки побелели. Он медленно повернул голову. Всего на несколько градусов. Но этого хватило.

Его взгляд. О, Боже, этот взгляд. В нем не было привычной ярости, того бушующего, всепожирающего пламени, которое я помнила. Вместо него была абсолютная, космическая пустота. Холод глубин, где не существует ни жалости, ни гнева, ни человечности. Только закон. Его закон. И в эту пустоту я проваливалась, как в колодец, чувствуя, как душа коченеет от ужаса.

— Мы занимались сексом, Лиза, — произнес он тихо. Но холод интонации прожигал кожу как самый лютый мороз. — Физический акт. Если бы твой язык был способен на внятную речь, а не на ложь и истерику, и ты сообщила бы о беременности, я бы скорректировал свое поведение. Но ты предпочла играть в двойную игру. Кувыркатся с другим. Водить меня за нос.

Это было уже не просто оскорбление. Это было надругательство над памятью о той боли, о том унижении, которое я носила в себе. Это стирало меня, мои чувства, мой ужас, превращая все в грязную подстилку. Он считал, что я могла отдаться другому? Спать с ним и параллельно с кем то еще как… Боже… Как он смеет?!

Ярость. Белая и слепая, взорвалась во мне, сметая последние остатки страха. И в этот момент машина резко остановилась.

Перед нами, вразрез с унылым лесом, возвышался особняк. Не дом, а крепость. Из темного, шершавого камня, с огромными окнами.

Он был огромен. Олицетворение его власти, возведенное в камне.

Не думая, движимая чистым инстинктом защиты всего, что у меня осталось, я взмахнула рукой. Ладонь со звонким, влажным звуком ударила по его щеке.

— Ты ублюдок! — выкрикнула я, и голос сорвался в истерический визг. — Я никогда не изменяла тебе! Никогда!

Он не отшатнулся. Не моргнул. Он просто… повернул ко мне лицо. На идеально выбритой скуле не было ни следа. Будто я ударила статую. Его глаза, темные и бездонные, впились в меня. В них не вспыхнул гнев. В них просто исчезло последнее подобие чего-то живого.

Воздух в салоне стал густым, давящим на грудь. Мое сердце колотилось так бешено, что я слышала его стук в висках. Ладонь горела, будто я ударила по раскаленному железу.

— От тебя пахло чужим следом, Лиза, — произнес он с леденящей душу отстраненностью. — Я даю тебе скидку на послеродовое состояние и твой врожденный идиотизм. Этот удар — первый и последний. Повторишь и узнаешь, что такое настоящая боль. Ясно?

Я не ответила. Не могла. Я просто смотрела на него, и внутри, рядом с парализующим страхом, зрело новое, еще более страшное чувство. Осознание полной, абсолютной беспомощности. Он был непоколебим, как скала, и так же безжалостен.

Мори вышел из машины, хлопнув дверью с такой силой, что стекла задрожали. Звук был похож на выстрел. Подойдя к задней двери, он рывком распахнул ее и наклонился к Святу.

Малыш, до этого мирно дремавший, почуяв резкое движение и холод, хлынувший внутрь, зашелся в пронзительном, испуганном крике. Свят выгнулся, его маленькое тело напряглось в немом ужасе.

— Дай его мне! — я рванулась вперед, цепляясь за дверь. Он проигнорировал меня. С каменным лицом он вынул орущего ребенка. Посмотрел, как тот заливается слезами, но вместо того, чтобы передать, просто положил его обратно в кресло, будто передумал. Затем резко открыл багажник. Оттуда он вытащил коляску. Подарок Бестужева, символ чужой, но такой нужной доброты.

— Кто? — одно слово, короткое, как плевок. Он окинул коляску взглядом, полным такого презрения, будто это была падаль. — Тот, кто трахал тебя, когда ты была моей девушкой?

Я молчала, стиснув зубы.

— Можешь молчать. Но тем хуже будет, когда я его найду. — Он грубо тряхнул коляску. Хрупкий механизм сложения скрипнул, пластиковая ручка, которой я так бережно держалась, сломалась в его мощной руке с сухим, окончательным хрустом.

Что-то во мне надломилось вместе с этим звуком. Это была не просто вещь. Это была последняя ниточка, связывающая меня с миром, где существовала хоть какая-то доброта.

Слезы, горячие и беспомощные, хлынули из глаз. А Свят, услышав скрежет и тон всхлипывания в моем дыхании, закричал еще отчаяннее, захлебываясь.

Дрожащими руками я потянулась, коснулась его щечки, пытаясь передать хоть крупицу тепла, хоть каплю успокоения.

— Т-тихо, солнышко… все хорошо… — солгала я, а потом, не в силах смотреть на его страдания, прошептала Бранду: — Положи его. В коляску.

Он, не глядя на меня, молча выполнил просьбу, но с такой небрежностью, что у меня екнуло сердце. Я схватилась за сломанную ручку и поволокла коляску по снегу к зловещему порогу особняка. Каждый шаг был пыткой. Ноги вязли, снег хватал за щиколотки, а сломанная ручка врезалась в ладонь.

И тогда я увидела ее.

На широком каменном крыльце, рядом с массивной дубовой дверью, стояла женщина. Она не просто ждала. Она наблюдала. Взрослая, не по годам прекрасная, с лицом, высеченным из мрамора ледяным резцом.

Она скрестила на груди руки, чуть отвела бедро. Она была воплощением высокомерного покоя. И ее взгляд… Он скользнул по мне, по моим промокшим ботинкам, по лицу, распухшему от слез. Он не выражал ни ненависти, ни злости.