Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Сигурд кивнул, подхватывая разговор:

— Я помогал вести тренировки по ближнему бою, пока тебя не было. Прогресс заметный. Когда я только сюда попал дворянские дети даже рядом не хотели стоять с крестьянскими. Сейчас работают в парах, и их уже не приходиться рассаживать их по разным углам. Новая система приживается.

Борис коротко отчитался по охоте. Три стаи Трухляков ликвидированы за время моего отсутствия, потерь среди охотников нет. Пограничье держалось стабильно.

— Появилась загвоздка, — добавил он, прожевав кусок хлеба. — Вольнонаёмные охотники из Гаврилова Посада начали лезть на территорию Суздаля. Путают границы, а может, и не путают. Князь Тюфякин прислал жалобу в вашу канцелярию. Блеял и мямлил — просил разобраться.

Я кивнул. Суздальский князь всегда предпочитал негромко роптать, а не решать проблемы. Придётся отправить к тем охотникам местного воеводу Молчанова с чётким предупреждением. Нет нужды портить отношения с Тюфякиным из-за десятка сорвиголов.

Об остальном я думал, намазывая хлеб маслом и слушая негромкий разговор за столом. Коршунов встретил меня ещё вчера ночью, на крыльце, с папкой под мышкой. Разведывательная обстановка, доложил он, стабильная. Безбородко в Муроме справлялся, Екатерина ему помогала, и из этого тандема получалось на удивление работоспособное управление. Ярославу в Ярославле приняли хорошо, приданные ей помощники помогли навести порядок в делах. Кострома оставалась самым проблемным участком: старая знать сопротивлялась любым реформам, а Потёмкин продолжал прощупывать оборону, засылая людей. Коршунов зафиксировал подозрительные телодвижения от троих бояр, ранее скомпрометированных Тимуром. Кроме того, Родион обмолвился о каких-то «неприятных новостях из Москвы», пообещав подробности утром.

Крылов прислал письменный рапорт ещё до моего возвращения. Судебная реформа на новых территориях шла тяжелее всего. Людей катастрофически не хватало: в Муроме на три района приходился один толковый следователь, в Ярославле местные судьи саботировали новый общий процессуальный кодекс. Начальник стражи просил разрешения набрать дополнительных следователей и судей из числа проверенных.

Артём Стремянников передал экономическую сводку. Доходы от торговли Сумеречной сталью и Реликтами росли, промышленность Угрюма набирала обороты. Одновременно расходы на масштабные реформы четырёх территорий подтачивали профицит. Каждая новая дорога, каждая ремонтная бригада, каждый чиновник требовал денег. Нужны были дополнительные источники.

Я обобщил для себя картину, глядя, как слуга подливает чай Игнатию. Система работала. Территории не разваливались, гарнизоны стояли на местах, экономика дышала. Люди справлялись. Это было хорошей новостью. Плохая заключалась в том, что всё держалось на пределе. Каждый ключевой человек тянул за троих, каждая новая территория требовала не столько денег, сколько кадров, а кадров хронически не хватало. Это была не война, где я мог выйти на поле и решить проблему лично. Это было администрирование, а тут Фимбулвинтром и магией не обойдёшься.

От мрачных мыслей меня отвлекло забавное воспоминание. Вчера, перечисляя мелкие дела, Стремянников упомянул, что некий крупный производитель мужских костюмов предложил мне прорекламировать их товар, причём в формате так называемой «джинсы». Стремянников объяснил термин: подразумевается скрытая реклама, замаскированная под личную рекомендацию. Бренд хотел, чтобы я как бы невзначай появился в их костюме на публике, а потом похвалил его в Эфирнете, словно это был мой собственный выбор.

Я рассмеялся. Ещё два года назад я был никому не известным воеводой из Пограничья. А теперь ко мне приходили с рекламными предложениями, как к столичной знаменитости. Стремянникову я велел передать, что если производителю нужна честная реклама, я готов обсудить условия за пятьдесят тысяч рублей. Если же им нужен манекен для «джинсы», пусть ищут кого-нибудь другого.

После завтрака я поднялся к себе в кабинет на втором этаже. Коршунов и Стремянников уже ждали: разведчик сидел в кресле у окна, разложив на столе веером несколько листов бумаги, а глава Аудиторского приказа устроился напротив, положив на колени закрытую папку.

Родион выглядел так, словно не ложился. Щетина на его жёстком обветренном лице отросла чуть сильнее обычного, а под глазами залегли тени. Впрочем, взгляд оставался цепким, и пальцы, постукивавшие по подлокотнику, двигались с привычной нервной точностью. Стремянников, напротив, был свеж и аккуратен: костюм отглажен, волосы зализаны назад, очки сидели ровно. Педант до мозга костей.

— Давай с неприятного, — сказал я, опускаясь в кресло за столом.

Коршунов подвинул ко мне первый лист. Перехваченное донесение, копия, сделанная его людьми.

— Воронья стая над падалью кружит, Прохор Игнатьевич, — начал он. — По Бастионам пошла волна. Все в курсе, что вы участвовали в освобождении Минска, и что оттуда уехали не с пустыми руками.

Ожидаемо.

— Откуда утечка? — спросил я.

— Чешу репу, — Коршунов почесал переносицу. — Два варианта. Либо правитель Рижского княжества счёл нужным это озвучить, что немудрено, учитывая разгром его армии. Либо кто-то из белорусских князей поделился информацией с союзниками, и дальше полетели слухи. Скорее первое, потому что белорусам невыгодно светить детали. Так или иначе, на днях о ваших «приобретениях» узнали все, кому положено знать, и ещё столько же тех, кому не положено.

— Конкретика?

— Пришли сигналы из трёх Бастионов, — Родион разложил листы в ряд. — Первый. Михаил Посадник, Великий Новгород. Личное письмо, доставленное фельдъегерем.

Я взял лист и пробежал глазами. Посадник писал витиевато, по купеческой привычке заворачивая мысль в три слоя вежливости, прежде чем дойти до сути. Между строк читалось отчётливо: «Я понимаю, зачем ты это сделал. Я даже, возможно, одобряю. Однако ты поставил меня в сложное положение. Мне задают вопросы, на которые я не могу отвечать ложью вечно. Будь аккуратен». Посадник не предавал, но весьма недвумысленно обозначал границу. Демонстрировал, что его дружба имеет цену, и цена эта не включала самопожертвование ради чужих амбиций. Разумный человек. Я бы на его месте написал примерно то же самое.

— Второй, — продолжил Коршунов. — Потёмкин. Через Суворина, полуофициально.

Я прочёл второе письмо, чей тон разительно отличался от первого послания. Смоленский князь не утруждал себя вежливостью. Суворин, его придворный журналист и рупор, излагал позицию хозяина сухо: Смоленску известно о «приобретениях» князя Платонова в Белоруссии. Если я попытаюсь создать собственный Бастион, последствия будут серьёзными. Полная экономическая блокада, коллективный ответ, вплоть до военного вмешательства.

Я хмыкнул. Потёмкин грозил блокадой, которая фактически уже действовала. Мои мастерские месяцами не могли получить станки, оптику и реактивы из Бастионов. Каждая заявка отклонялась под формальным предлогом. Смоленский князь грозил оружием, которое давно нанесло по мне удар.

— И третий, — Коршунов подвинул последний лист. — Вот этот меня удивил. Артур Светлояров, Новосибирск.

Записка была короткой, в две строки. «Слышал о ваших приключениях на западе. Советую действовать крайне аккуратно».

Я перечитал записку дважды. Светлояров в последние полгода перестал быть сторонним наблюдателем. Предупреждение о зашифрованной переписке Терехова, которая вылилась в теракты в Угрюме, совместная работа по дронам, сделка с магофонами. Между нами сложился негласный альянс, скреплённый взаимной выгодой. Глава Сибирского Меридиана ни разу не обозначал это вслух, и я тоже не торопился навешивать ярлыки, однако факт оставался фактом: мы обменивались информацией, закрывали друг другу бреши и действовали в параллельных интересах. Если Артур, при всём этом, счёл нужным прислать отдельную записку с предостережением, значит, волнение среди Бастионов достигло уровня, где даже наше негласное партнёрство могло оказаться под ударом. Значит, на Светлоярова давили, и он давал мне понять, что его возможности прикрывать меня не безграничны.