Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Пусть объявится живой Меншиков и потребует своё, и на время разбирательства спорной станет вся стопка целиком. Выигрывать истцу при этом не нужно. Хватит того, что дело зависнет. Ни один банк не даст кредит под залог симбирских складов, пока они висят в юридическом чистилище, ни один страховщик не застрахует груз с такого причала. Деньги князю нужны этой весной, и весной их не будет.

Затем и искали живого Меншикова. Каторжный не годился: прав его лишили вместе с приговором, а от человека без прав Палата иска не примет.

Максимилиан Платонович посмотрел на число под донесением.

Третья неделя. Стало быть, начали тогда же, когда в Самару пришло его предложение о союзе, и задолго до того, как оттуда ушёл ответ. Кто-то прочёл письмо, понял, что отказом дело не кончится, и стал готовиться к обороне, задействовав судебные каналы. Так поступает человек, который знает, что силой не выстоит, и хочет связать противнику руки прежде, чем тот их поднимет с мечом.

Доказать князь ничего не мог и вслух никого называть не стал. Про себя пришёл к однозначному выводу: на этой реке был ровно один человек, которому его союз мешал настолько, чтобы платить за такие разговоры — самарский князь Аничков.

— Игнатий Саввич.

— Слушаю.

— Найди мне всех, кто в этом замешан. Пальцем не трогать, следить, стеречь, — он посмотрел на управляющего поверх лежащего вниз лицом листа. — И особо найдите мне того, кто нанял местных. Вот с ним я поговорю сам.

— Будет сделано.

Мокшанов дописал строку и, против обыкновения, книжицу не закрыл.

— Ваша Светлость, позвольте вопрос не по службе.

— Позволяю.

— Четыре города, — сказал управляющий очень ровно. — Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский, а к весне, дай Бог, будет и Самара. Оба берега, вся середина реки. У Платонова уже девять земель, и оттого он Великий князь. Люди начнут спрашивать, почему у вас уже четыре, а титул сохраняется старый.

Киндяков долго молчал, глядя в окно на шугу, покрывающую поверхность реки.

Вопрос не был праздным или заданным из любопытства. Мокшанов служил ему с самого начала и вопросов, не связанных со службой, задал за все годы четыре раза, каждый раз вовремя.

— Титул будет… — выговорил князь наконец. — Тут и обсуждать нечего, Игнатий Саввич, я его возьму, и возьму непременно. Речь только о том, в какой день.

— Слушаю.

— Объяви я себя сегодня — что увидит Содружество? — Максимилиан Платонович повернулся от окна. — Оно увидит, что в Угрюме сидит человек с девятью землями, короной и могучим войском, который взял всё это за три года и на глазах у всех, а на Средней Волге завёлся ещё один, вдвое мельче, а титул тот же самый. Меня сравнят с ним и посмеются. И одним лишь смехом дело ведь не кончится… Титул — не имя, а требование: назвавшись старшим, я требую, чтобы окрестные князья это признали. Они не признают. Тогда мне либо принуждать их всех разом, либо проглотить отказ при всех. Принудить я не могу, а проглотивший теряет и то, что имел до объявления. Платонову хватает силы не спрашивать ни у кого разрешения. У меня столько силы нет и в ближайшие годы не будет.

— Стало быть, ждём.

— Стало быть, растём, — поправил князь. — Это разные вещи, Игнатий Саввич. Платонов назвался первым, а доказывает до сих пор: взял корону и с тех пор гнёт рогом каждого, кто не согласен. Я пойду обратным порядком. Сперва пусть всякий, кто везёт хлеб или железо по Волге, платит мне, а объявлюсь я тогда, когда спорить со мной станет некому. Драка за титул стоит дорого. Я предпочту взять его в тот день, когда драться не придётся.

Мокшанов записал и на этот раз книжицу закрыл.

— Платонов ведь заметит нас рано или поздно, Ваша Светлость.

— Позже, чем мог бы, — Киндяков вернулся к столу и придвинул к себе папку с самарским письмом. — У него своих проблем хватает. Я читал сводки: очереди у колонок, нормы выдачи в одни руки, а теперь ещё и следствие в собственных Приказах. Пока он тушит пожары у себя, на юг он смотрит вполглаза, а на среднюю Волгу не смотрит вовсе. Мне этого довольно.

— А после?

— А после мы с ним будем двумя хозяевами одной реки, — князь пожал плечами. — Такие либо ладят, либо топят друг друга, и второе всегда дороже. Я предпочту поладить. Он, судя по всему, человек прямой и торгуется плохо, а с теми, кто плохо торгуется, договариваться выгоднее всего.

Он подвинул к себе чистый лист и взял ручку.

— Пишите, Игнатий Саввич. Капитану Чёрной Бороде, — Максимилиан Платонович усмехнулся, будучи в хорошем настроении, — Науму Бирюку, в смысле, топливо отпустим с симбирской базы, вперёд четверть, и ни бочки сверх того, остальное по ходу дела. Береговой охране — выйти на ставропольский плёс, пусть город увидит, за что платит. Хлебные конторы в Самаре предупредить негласно, чтобы к весне вывозили что успеют, и запомнить, кто нас послушал.

Мокшанов писал не поднимая головы.

— И последнее, — сказал Киндяков, закрывая папку, — Аничкову ответьте вежливо. Поблагодарите за прямоту и пожелайте крепкого здоровья. Оно ему понадобится…

Глава 12

Три прошнурованные книги легли на стол одна поверх другой, и столешница отозвалась коротким скрипом. Уланов Тимофей Михайлович выравнивал стопку дольше, чем требовалось, подбивая корешки в одну линию, и по этой возне я понял, что глава Военного приказа с ними расстаётся неохотно.

За окном третьи сутки мело. Снег шёл ровно, без ветра, наметая у крыльца сугроб до перил, и караульный у ворот раз в четверть часа обивал сапоги о столб. Двойной глухой стук долетал до кабинета и обрывался. Освещение я держал скупым: над столом горел один светокамень, и углы тонули в темноте.

Артём Стремянников разложил свои бумаги веером, точно игральные карты. Коршунов садиться не стал вовсе: начальник разведки и контрразведки встал у книжного шкафа, скрестил руки и оттуда видел разом и стол, и дверь в приёмную.

Четвёртый сидел справа, прямой, как на смотру, положив закрытую папку на колени, и к бумагам не притрагивался: ждал, когда спросят.

Боярину Полетаеву было около сорока. Военная выправка читалась в нём крепко: он и в кресле сидел, как на смотру, а руки на папке лежали неподвижно. Указ о создании Разрядного приказа я подписал неделю назад и позвал его нового начальника сюда не просто докладывать, а показать, чего он стоит на самом деле. Вывеску на дверь ещё не привинтили, всё ведомство помещалось пока в трёх комнатах нового здания, а также в голове одного человека, и он сидел передо мной, впервые допущенный к столу, где решают государственные вопросы.

За дверью ждал Руслан Ракитин.

— Начнём с людей, — я кивнул Полетаеву. — Сергей Михайлович, вам слово.

Он раскрыл папку и заговорил, не заглядывая в неё. Голос был ровный, суховатый, ни одного придворного оборота.

— Здесь сведено всё, что привезли ревизионные комиссии, Ваше Высочество: три журнала по единой форме — люди, вооружение, снабжение. По девяти землям под вашей рукой числится двести четырнадцать воевод. Из них семьдесят три поставлены прежними князьями, и ни один из них за всю службу ни разу не проходил переаттестации. Некоторые сидят на месте по 20–30 лет. Считали поимённо, с построением и перекличкой, оттого и вышел месяц вместо двух недель.

— Претензии к порядку проверки есть?

— Жалоб… — Полетаев задумался, — … девятнадцать штук. Все девятнадцать я прочёл. Восемнадцать по существу пустые. Одна справедливая: в Ащерино возле Коврова комиссия объявила тревогу в тот час, когда полдружины помогали тушить пожар, и записала им сорок минут сбора. Я велел перемерить.

Коршунов у шкафа коротко хмыкнул.

Комиссию собирал Уланов, и тревогу в той деревне объявляли его люди. Жалоба на них лежала у Полетаева в руках, и он мог подать её при князе и при всех. Озвучил же ровным голосом и без злорадства, и сам же велел перемерить. В Приказах чужой промах обычно придерживают до подходящего случая, как козырь. Этот поступил иначе.