Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Что по оружию, Тимофей Михайлович?

Уланов придвинул вторую книгу, и складка между бровями у него стала бороздой.

— Сто девять арсеналов, Ваше Высочество. У остальных оружие по избам да по амбарам, там и описи нет. В сорока одном опись расходится с наличием. Где на две единицы, где на две трети склада, и всюду одна отговорка: в ремонте или сломалось безвозвратно. Бумаг на ремонт или списание нет нигде. Ни наряда, ни расписки мастерской, ни сроков починки.

— В ремонте… — повторил Коршунов от шкафа так, будто выплюнул. — Прохор Игнатич, я эту песню, ядрёна-матрёна, слышал и в разведке, и потом на службе Уваровых. В починке лежит то, что можно починить. Половину этих стволов банально пропивают, а вторую половину продали давным-давно и с тех пор надеются, что оно как-нибудь само спишется.

— Сколько из сорока одного находится в Пограничье?

Уланов раскрыл книгу, повёл глазами по столбцу и поднял голову.

— Так не считали, Ваше Высочество. Считали по княжествам.

— Считайте по Пограничью.

Я вытянул из-под бумаг карту и развернул её поверх раскрытых книг.

— Одна и та же недостача имеет разные последствия в зависимости от того, где находится склад. В каком-нибудь Суздале мне на неё плевать: там за спиной ещё четыре города и подвоз можно сделать быстро. Меня занимает полоса от Вологды до Ярославля, где между складом и тварями нет ничего, кроме Стрелецких патрулей и пограничников. Если из ваших сорока одного в Пограничье стоит хотя бы десяток, то весной, когда сойдёт лёд и встанет распутица, туда уже ничего не довезёшь, и прорыв, если он случится, мы будем затыкать тем, чего у нас нет.

— К утру посчитаю, — глава Военного приказа уже писал.

— Я запомню. Вторым листом укажите, что закрывается переброской с тыловых складов, а что придётся покупать. Срок на восполнение ставлю до начала весны. Кто не уложится, придёт и объяснит мне лично, отчего склад, вычищенный вором за одну ночь, у него не наполняется четыре месяца.

Карту я свернул и убрал обратно под бумаги.

— Что по деньгам, Артём Николаевич.

Стремянников выдвинул из веера один лист и накрыл ладонью остальные.

— Мёртвые души, Ваше Высочество. Четыреста шестьдесят два человека получают жалованье, паёк и униформу, не существуя в природе. Часть из них умерла и не вычеркнута, часть ушла в город на заработки, и воеводы про это молчат, потому что деньги идут. Остальные выдуманы от начала до конца. Самая феерия в Костромской земле: один воевода четыре года получал средства за тридцать одного человека, которых никогда не существовало.

Какой предприимчивый малый…

— Кто вписал имена в отчётность?

— Писарь. За полтора рубля в месяц от того же воеводы.

Я невесело усмехнулся.

— Сюда же легла ревизия складов, — аудитор подвинул мне третью книгу. — Цифры я свёл с военными книгами по единой форме. Расхождения по крупе и медикаментам веду отдельным списком, он будет к среде.

До этой зимы каждое ведомство знало свой кусок пирога и держало его при себе, а сводить их вместе было некому. Теперь вся информация структурированно стеклась к нам, и вместо вороха жалоб передо мной впервые лежало всё хозяйство целиком. Я видел земли, где люди есть, а стволов нет. Видел земли, где стволы есть, а стрелять из них некому. И видел воеводства, где было всё, кроме желания хоть что-нибудь делать по службе.

Забирая княжества под себя, я перетряс их Приказы сверху донизу и полагал, что провёл настоящую ревизию. Теперь стало видно, чего та ревизия стоила на самом деле.

Проверить казну, суд, таможню и оружейное дело в столице княжества — работа на месяц. Ведомств десяток, людей в них сотни, все на виду, все в одном городе, и любого можно вызвать к себе за полдня. Совсем другой калибр — проверить всех, кто держит муниципальную власть на местах: двести с лишним хозяев, разбросанных по девяти землям, у каждого своя дружина, свой арсенал, свои бухгалтерские книги и своё воеводство, до которого зимой добираться и добираться. Тогда я бы такого не осилил. Не хватило бы ни верных людей, чтобы разослать десятки комиссий разом, ни денежных средств на эту затею. А главное, я бы не знал, о чём их спрашивать. Смотреть надо в три книги сразу и заранее предполагать, где соврут и как именно. Такое знание с одним указом не приходит, оно набирается года за два, и только теперь у державы хватило и рук, и глаз.

В начале декабря, разбирая первые сводки комиссий, я поймал себя и на другой мысли, куда менее приятной. Своего ведомства над воеводами и служилыми людьми у державы не было вовсе, поэтому данную ревизию собирали на живую нитку: войсковое хозяйство считал Уланов, коррупцию взял на себя Стремянников, вмешательство чужих княжеств искал Коршунов. Каждый спрашивал с воеводы только за свою епархию, а за воеводу целиком не отвечал никто. Отсюда и родился Разрядный приказ…

Уланов накрыл стопку книг ладонью.

— Ваше Высочество, пока книги ещё у меня, скажу прямо. Назначать, и аттестовать воевод должен Военный приказ.

— Основание? — я изогнул бровь.

— Вы сами его назвали, и получаса не прошло, — он не отвёл глаз. — Пограничье. Воеводские дружины — тот резерв, из которого я при Гоне разворачиваю ополчение, на них я расписываю патроны, униформу и транспорт. Я на этих людей рассчитываю, Ваше Высочество, а назначать их будет соседнее ведомство. Значит, я планирую вслепую, хотя спросят за это с меня.

Обиды в голосе не было, и со своей колокольни он был совершенно прав.

— Допустим, я согласился, — откинувшись в кресле, я кивнул. — Через три года в ваших руках будут склады, наряды, все планы державы на войну, а вдобавок и все, кто держит власть по воеводствам. Вся власть у одного человека. Войско и снабжение я развёл по разным людям нарочно: армией командует Афанасий Петрович, а вы её обеспечиваете, и вам обоим это неудобно ровно настолько, насколько нужно мне. Управление воеводами уйдёт в отдельный Приказ по той же самой причине.

Теперь ни одно из пяти ведомств не может ни обойтись без соседнего, ни съесть его: рук пять, и каждая держит соседнюю за запястье. Разрядный приказ ставит воевод, ведёт им счёт и жалует чины по выслуге, Военный приказ снабжает армию и пишет планы, войско водит генерал Буйносов-Ростовский, Аудиторский приказ считает деньги и ловит за руку тех, кто их крадёт, а Тайный приказ смотрит, не продался ли кто из этих четверых на сторону.

Имелась и ещё одна причина для спешки.

С нового года указ погонит на службу дворян, всех, кто до сих пор числился благородным и не вёл никакой полезной деятельности. Сотни человек со всех моих земель. Если к первому января не будет ведомства, знающего, кто, где и кем служит, дело утонет в саботаже за месяц: каждый скажет, что служит, и проверить это будет некому. Приказ обязан встать на ноги до того, как указ вступит в силу, а декабрь — последняя отсечка. Аттестация воевод подвернулась новорождённому ведомству как обкатка на живом деле, и её Разрядный приказ проходил у меня на глазах.

Слушатели явно удивились такой откровенности, но я не видел смысла скрывать свою логику. Она лежала на поверхности, а считать своих подчинённых дураками было бы нелепо.

— Ваше Высочество, я не…

— Речь не о вас, Тимофей Михайлович. Речь о том, кто сядет в это кресло после вас, а когда-нибудь он сядет обязательно. Дальше слушайте вторую половину. Воевода в Пограничье — это не только военный командир. Он же и суд, он же отвечает за хозяйство, за школу, больницу и колодец, а вы будете мерить его эффективность количеством тренированных бойцов и цинками с патронами, потому что другой мерки у вашего Приказа нет и быть не должно. И ошибка от такой мерки всегда будет одна и та же. Вы выгоните того, у кого пусто на складах, и оставите вороватого, если у вороватого дружина собирается за пять минут и преданно хлопает глазами на начальство.

Уланов свёл брови.

— И что мне тогда делать со своим планом?

— Требовать. С него и с меня, — я показал на Полетаева, который обескураженно кивнул на автомате. — Сергей Михайлович назначает воевод и аттестует, вы с него спрашиваете за их службу. Даст вам негодного, приходите ко мне с бумагой, и через неделю негодного на месте не будет. На своего же человека вы такой жалобы не написали бы никогда, и мы оба это знаем.