Шеф с системой. Экспансия (СИ) - "Afael"

— Ты что, — я кивнул на него, — так всю ночь и просидел?

— Просидел.

— Зачем?

Панкрат помолчал, а потом медленно поднялся. Его суставы хрустнули так громко, что я поморщился.

— Думал, — сказал он. — Молился и думал. Пытался понять, кто ты такой, Веверин.

— И что надумал?

— Ничего. Ты не знахарь и не колдун. Ты говоришь слова, которых я не знаю, делаешь вещи, которых я не понимаю, но ты спас мальчишку, которого я уже похоронил в уме. Значит, ты либо святой, либо… — он замолчал.

— Либо?

— Либо Господь послал тебя сюда по какой-то своей причине, а мне не положено в эти причины лезть.

Я хотел ответить что-то про химию и медицину, но не успел. Потому что в этот момент Мишка открыл глаза.

Он моргнул пару раз. Посмотрел на потолок, на стены, перевёл взгляд на меня. Его взгляд был мутным, потерянным, как у человека, который долго болел и вдруг очнулся в незнакомом месте.

— Где… — голос был слабым, хриплым, но чистым. Просто слабый голос больного ребёнка. — Где я?

Панкрат моментально оказался рядом с ним. Опустился на колени у лавки и взял тонкую руку мальчишки в свои лапищи.

— В церкви ты, сынок. В просвирне при храме. Всё хорошо, ты в безопасности.

— Пить… — прошептал Мишка. — Пить хочу…

— Сейчас, сейчас, родной.

Панкрат схватил ковш с водой и поднёс к губам мальчишки. Тот пил жадно, захлёбываясь, вода стекала по подбородку на шею. Когда ковш опустел, Мишка откинулся на лавку и закрыл глаза.

— Есть… — пробормотал он. — Есть хочу. Так есть хочу…

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то отпускает в груди. Мальчишка, который вчера не мог дышать, сегодня просит есть. Значит, организм пошёл на поправку.

Панкрат уже суетился у печи, разогревая кашу. Его огромные руки, которые могли согнуть подкову, дрожали, пока он помешивал в горшке. Он быстро вернулся к лавке с миской и ложкой, и начал кормить Мишку. Осторожно, по чуть-чуть, сдувая с каждой ложки. На его лице появилось выражение, которого я там никогда раньше не видел — это была нежность.

Огромный, страшный Панкрат смотрел на чужого мальчишку с такой нежностью, будто тот был его собственным сыном.

— Тихо, тихо, не торопись, — бормотал священник. — Маленькими глотками, сынок. Живот с голодухи болеть будет, если сразу много.

Мишка слабо, медленно, но ел. С каждой ложкой каши на его лицо возвращался цвет, а в глазах появлялась жизнь.

Я отвернулся и посмотрел в окно. За мутным стеклом серело зимнее утро. Снег, избы, дым из труб. Обычный день.

Только вот ничего обычного в этом дне не было.

Когда Мишка снова уснул, я подошёл к Панкрату.

— Бумага есть? Или пергамент, что угодно.

Священник посмотрел на меня с недоумением, но спорить не стал. Порылся в сундуке у стены и вытащил несколько листов грубой желтоватой бумаги. Явно дорогой по местным меркам.

— Для церковных записей берегу, — буркнул он. — Но раз надо…

Я взял бумагу, нашёл на столе огрызок угольного карандаша и сел писать.

Я не думал над формулировками — просто выкладывал на бумагу то, что знал и проверил на практике этой ночью.

«Эмульсия от легочной гнили. Протокол первый».

— Смотри и запоминай, — я начал набрасывать список. — Исландский мох, спирт высокой очистки, барсучий жир, живица лиственницы, лесной мёд. Это база.

Я быстро прописал пропорции — в долях, чтобы Анисим не запутался со своими плошками. Указал температурные пороги для спирта и жира, расписав всё так, чтобы даже пьяный в стельку мужик не смог начудить.

— А теперь главное, — я подчеркнул нижнюю строчку двойной линией. — То, что мы делали ночью — это для тех, кто уже одной ногой в могиле. Для них нужен только свежий мох, собранный не больше часа назад, иначе летучие ферменты распадутся. Это экстренная мера, чтобы выбить пробку и запустить дыхание. Не всегда помогает, но шанс есть.

Панкрат внимательно вчитывался в мои каракули, шевеля губами.

— А для остальных? — хрипло спросил он. — Кто на ногах? Зимой по лесам за свежей травой не набегаешься.

— Для остальных пойдет и сушеный мох из твоих запасов. Сила в нем спит, но горячий пар её вытянет. Эффект будет слабее, зато варить можно бочками и хоть каждый день. Давать по паре глотков утром и вечером. За месяц-другой зараза отступит.

Я закончил писать и протянул бумагу Панкрату.

— Держи.

Священник взял бумагу машинально, даже не глядя. Потом опустил глаза и начал читать. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось его лицо.

— Это… — он поднял на меня глаза. — Это что?

— Рецепт. То, чем мы вчера Мишку вытаскивали. Тут всё: как гнать, как смешивать, какие температуры держать. Анисим теперь знает, как с аппаратом обращаться, ты — где мох брать и как живицу добывать. Вдвоём справитесь.

Панкрат смотрел на меня так, будто я третью ногу вырастил.

— Ты… — он запнулся, сглотнул. — Ты мне это отдаёшь?

— А кому ещё? Мне в город возвращаться, дела ждут, а люди в деревнях и в городе болеть будут — и завтра, и через год, и через десять лет. Чахотка никуда не денется. Теперь у тебя есть чем её бить.

— Но это же… — Панкрат снова посмотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах была смесь недоверия и потрясения. — Веверин, ты понимаешь, что ты мне даёшь?

— Рецепт.

— Не рецепт! — священник вскочил на ноги так резко, что лавка опрокинулась. — Это… это состояние! Это власть! Такие секреты под пытками не выдают, их по наследству передают, за них убивают! А ты просто берёшь и отдаёшь, будто это… будто это…

Он замолчал, не находя слов.

Я пожал плечами.

— Это просто знание, отче. Оно ничего не стоит, пока лежит у меня в голове. Когда ты начнёшь им пользоваться — оно будет спасать жизни. Вот и вся арифметика.

Растерянный Панкрат стоял передо мной, сжимая в руках листок бумаги. У него аж борода задрожала от сдерживаемого волнения.

— Ты… — голос его охрип. — Ты, Веверин, самый странный человек, которого я встречал за всю жизнь.

Я рассмеялся от души: — Ты не первый кто мне это говорит.

— Нет, — Панкрат покачал головой, как человек, который принял для себя какое-то важное решение. — Нет, ты не понимаешь. Я много лет служу Господу. Всякое видел…

Он шагнул ко мне и вдруг обнял. Огромные ручищи сомкнулись на моей спине, прижали к широкой груди, и я на секунду почувствовал себя ребёнком в объятиях отца.

— Спасибо, — прогудел Панкрат мне в ухо. — Спасибо тебе, Александр. От меня, от Мишки, и всех, кого мы этим зельем вытащим. Храни тебя Господь.

Он отпустил меня так же резко, как обнял. Отвернулся, шумно высморкался и буркнул:

— Ладно. Хватит телячьих нежностей. Жрать будешь? У меня каша осталась.

Я усмехнулся.

— Буду, а потом — в дорогу. Дела в городе ждут. Кстати, а Ярик где с мужиками?

— Знаю, что ждут, — Панкрат уже гремел горшками у печи. — Ярика с парнями я на постой определил. Им помощь нужна была, да и спать тут негде. Я бы и тебя отправил, да не стал трогать. Дружинников хотел оставить на излечение, да воспротивились. Сказали. ты их на ноги быстрее поставишь. У вас война там, да? Заходила вчера об этом речь краями.

— Что-то вроде.

— Тогда жри быстрее. И удачи тебе, боярин. Она тебе понадобится.

Я сел за стол и принялся за кашу.

После завтрака вышел на крыльцо просвирни и огляделся.

Утро выдалось ясным, морозным. Солнце поднималось над лесом, окрашивая снег в розовое золото. Деревня Бобровка лежала внизу, у подножия холма — десяток дворов, дымы из труб, фигурки людей, занятых утренними делами. За деревней тянулись поля, за полями — лес, тот самый, в котором мы вчера чуть не оставили свои шкуры.

Воздух был по-настоящему чистым, каким он не бывает в городе. Пах снегом, хвоей, дымом и свежестью.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как расправляются лёгкие. Хорошее место. Правильное.

За спиной скрипнула дверь. Панкрат вышел на крыльцо и встал рядом, скрестив руки на груди.