Человек государев. Окталогия (СИ) - Горбов Александр Михайлович

– Политически? – Корш удивлённо поднял бровь.

– Так точно, ваше превосходительство. За последние годы государь сделал многое, дабы интегрировать сибирские общины волколаков в общество. Дело двигалось с трудом, и было положено много усилий, дабы стереть старую вражду. Боюсь, в случае осуждения Якова за убийство некоторые силы воспользуются этим для раскачивания ситуации. А зная своих соплеменников, – Кинокефальский горько усмехнулся, – может дойти и до бунта.

Корш забарабанил пальцами по столу. Бросил взгляд на меня и кивнул.

– Расследование будет вести Владимир Сергеевич Ловчинский, как заместитель начальника следственного отдела, – сказал он наконец. – А Михаил Дмитриевич окажет ему помощь в связи со сложностью дела.

– Благодарю, ваше превосходительство. – Кинокефальский поклонился. – Будьте уверены, я не забуду вашего расположения.

«Ну вот, – довольно осклабился Захребетник, когда мы проводили подполковника. – А ты ныл, что тебя отчётность замучила. Получи и распишись: загадочное убийство. Теперь тебе точно скучно не будет!»

Глава 9

Танатолог

О том, что судьбой арестованного Якова Чернова интересуется Тайный приказ, сообщать Ловчинскому я, в соответствии с распоряжением Корша, не стал. Просто сказал, что Иван Карлович просит уделить этому расследованию особое внимание, всё‑таки не каждый день у нас прямо на улицах волколаки перекидываются. В связи с чем начальник попросил подключиться меня.

Ловчинский обрадовался.

– Что, Миша, – ухмыльнулся он. – Давненько мы не работали вместе?

– Да не говори, – покачал головой я. – В последнее время всё, что успеваем, – поздороваться на бегу. Расскажи хоть, как дела у тебя? Как Мария?

– О, вот уж у кого жизнь ключом бьёт, – рассмеялся Ловчинский. – Да так, что и по мне прилетает. Она роман писать затеяла, представляешь?

– Да что ты говоришь! И о чём же?

Ловчинский поморщился.

– Да муть какая‑то. Что‑то там про бедную учительницу. Как она, сиротка, росла сперва у родственников, потом в пансионе, и все её обижали. А потом устроилась на службу к какому‑то боярину. И в усадьбе этого боярина черт‑те что творится. То вопли по ночам, то двери хлопают, то служанка подозрительная туда‑сюда шастает. Оно бы ничего, сочиняй да сочиняй, коли охота. Но ты понимаешь – привычку завела меня заставлять слушать то, что написала! А меня, хоть убей, больше чем на десять минут не хватает, засыпать начинаю. Она, конечно, обижается. Вот у Колобка пару уроков думаю взять. Он умеет дрыхнуть незаметно и храпеть неслышно…

Болтая, мы спускались из своего кабинета в подвал. Володя наконец закончил возню с документами по передаче дела Якова Чернова из полиции нам.

Чернов, взъерошенный и угрюмый, был похож на кого угодно, только не на опасного преступника. Он сидел на узкой кровати, прислонившись к стене и подтянув колени к подбородку. Смотрел в одну точку перед собой и мыслями был где‑то далеко.

– Тук‑тук, – негромко окликнул Ловчинский.

Мы с ним подошли к решётке, отгораживающей камеру. Чернов на кровати вздрогнул и обернулся.

– Куда меня? – глядя на нас, горько спросил он. – На каторгу? Или?.. – Он обвёл пальцем шею, изображая верёвку.

– Не дождёшься, – буркнул Ловчинский. – Ишь, разбежался!

Он, гремя ключами, отпер дверь. Вошёл и сел на единственный табурет. Я прислонился к стене позади него.

– Экий ты, Чернов, скорый! – продолжил Володя. – К твоему сведению, на каторгу, а тем более на виселицу, за здорово живёшь не отправляют. Сначала следствие должно пройти, потом суд.

– Да чего меня судить? – скривился Чернов. – Зачем время тратить? Я – оборотень, волколак! Когда переметнусь, себя не контролирую. Ну и, стало быть, это я… Машу.

Голос у него дрогнул. Парень закрыл лицо руками.

– Повесьте меня, и всё! – сдавленно прохрипел он. – Зачем сюда посадили, чего жилы тянете⁈

– А ну, прекрати истерику, – холодно сказал я. – Ты что, не услышал Владимира Сергеевича? Ты здесь сидишь потому, что идёт следствие. Его цель – отыскать преступника. Ты не обвиняемый, ты – подозреваемый! А для того чтобы снять с тебя подозрения, нам нужно во всём разобраться.

Чернов недоверчиво посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Ловчинского.

– А вы не врёте? Правда хотите разобраться?

Ловчинский вздохнул.

– Вот что, братец мой. Если ты думаешь, что у нас с Михаилом Дмитриевичем других дел нет, кроме как глупых мальчишек уговаривать, глубоко заблуждаешься. Один раз я тебе скажу, больше говорить не буду. Да, правда! И чем точнее ты сейчас ответишь на наши вопросы, чем подробнее всё расскажешь, тем лучше. Уяснил?

Чернов шмыгнул носом, отёр проступившие слёзы и кивнул.

– Поехали, – начал Ловчинский. – Ты был знаком с убитой, верно?

– Да. – Чернов опустил голову. – Мы на заимке жили, у отца моего лесопилка там. Мы – это наша семья, – пояснил он. – А Маша – в селе, где обычные люди. Вы не подумайте, мы не какие‑то там! Мы с людьми дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети – в школу, чтобы читать‑считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь – не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась – одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

– Когда уехала Мария? – спросил я.

– Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям‑сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

– То есть отпустил тебя батя? – уточнил Ловчинский.

– Не, – Чернов вздохнул. – Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После‑то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

– Где ты работаешь?

– На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. – Чернов невесело усмехнулся. – Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

– Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

– Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва – не наше село. Там‑то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что – давай городового звать.

– Действительно, – фыркнул Ловчинский. – Подумаешь, большое дело – перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

– Там, – Чернов неопределённо махнул рукой. – Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

– Вы встречались? – спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

– Не… То есть я‑то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она – ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.

– Но тем не менее надежды ты не терял, – сказал Ловчинский.

Чернов шмыгнул носом.

– Ну да. Думал, рано или поздно должна у неё эта дурь пройти. И вчера вот тоже… С цветами к ней шёл.

– С цветами? – удивился я. – Я думал, вас раздражают запахи.

Чернов покачал головой.

– Не все. Которые не сильные – ромашки там, колокольчики, – ничего.

– Ясно. Во сколько ты пришёл к Марии?

– Рано утром. Хотел застать до того, как на работу уйдёт. И в воскресенье позвать на Девичку на каруселях кататься. Пришёл, а хозяйка говорит: нету её. Дома сегодня не ночевала. Как ушла, говорит, вчера, так и не приходила. Я спрашиваю – где ж пропала‑то, а хозяйка говорит: моё какое дело, я за жильцами не слежу. Ступай, говорит, покуда городового не позвала, ходют тут всякие! Ну и вытолкала меня. Я ушёл. Думаю, пойду той дорогой, которой Маша на работу ходит, вдруг столкнёмся.