Как я съел ваши фаерболы 3 (СИ) - "Архимаг"

Корни Игорька оплетали ограду сплошным багровым узлом. Днем эти корни ловили ворон на лету и однажды сожрали дрон службы доставки вместе с пиццей. Сейчас, при приближении Софьи, они дрогнули, обмякли и расползлись в стороны, освобождая дорогу.

Огромное дерево склонялось перед тем, что зрело в её Крови. Перед Высшим Хищником корни капитулировали без единого выстрела.

Софья подошла к решетке вплотную. По ту сторону забора, в клубящемся сером тумане, стоял зверь.

Черно-рыжий, огромный, он не шевелился вовсе, и дождь проходил сквозь него, не касаясь шерсти. Восемь хвостов стелились за спиной, как дым. Девятый обрывался обгрызенным обрубком. Желтые глаза горели ровно и низко, светом очень старых свечей.

Софья остановилась напротив. Их разделяли прутья решетки и купол маны. По меркам этой ночи, ничего не разделяло.

Зверь заговорил. Голос его не тревожил воздух. Он рождался сразу внутри головы, тихий шепот, шелест шелка по лезвию.

— Не бойся. Впрочем, ты и не боишься. Ты спишь. Так даже честнее: наяву вы, люди, все время лжете, а во сне вам лгать лень.

Хвосты шевельнулись, разгоняя туман.

— Ты боялась чудовища, но открою секрет, девочка. Та кицунэ умерла давно. Века назад. От нее осталась лишь я, тень без воли и самости, которая гналась за последним украденным клочком себя. За тем клочком, что зашили в тебя, как контрабанду в подкладку.

Зверь наклонил голову. В желтых глазах не читалось ни злобы, ни голода. Только усталость, отполированная столетиями до зеркального блеска.

— Я могла бы выпотрошить тебя и забрать свое. Но знаешь, что я поняла, когда этот… — лиса аж задохнулась от возмущения, — молодой нахал отгрыз мне хвост и проглотил, причмокивая? Что цепляться дальше не за что. Прятаться бессмысленно, Молодой Волк рано или поздно возьмет след. Старая лиса свое отбегала, но она… не хотела бы закончить воротником. А ты… В тебе уже растет буря, и мой огонь уже вплетен в твой. Вас не разделить, не убив обоих. Так зачем резать, если можно соткать полотно? Пора явиться на свет новой кицунэ. Молодой.

Звериная морда растянулась в подобие ухмылки.

— С этой минуты свою судьбу решаешь ты сама. Никаких больше вердиктов от альф, докторов и баронов. Забавно выйдет: они все решали, кем тебе быть, а точку поставила я. Последняя шутка старой лисы. Мы, лисы, без шутки даже умирать не садимся.

Зверь поднял тяжелую лапу и прижал ее к барьеру снаружи. Фиолетовая мана зашипела под подушечками.

Софья, не выходя из транса, подняла руку и приложила ладонь к куполу изнутри. Зеркально. Точно напротив.

Барьер, обязанный жечь, испепелять и поднимать тревогу на всю усадьбу, пропустил ее ладонь в себя, как теплая вода.

Очертания зверя, и без того туманные, начали размываться. Черно-рыжий туман сорвался с его шкуры и хлынул сквозь прутья, сквозь купол, сквозь дождь, ввинчиваясь в ладонь Софьи. Он вливался в нее ровным, мощным потоком, и с каждой секундой зверь по ту сторону бледнел, истончался, распускался на пряди. Последними погасли желтые глаза. Показалось, или в самом конце они прищурились от удовольствия, словно после хорошей шутки.

Туман впитался без остатка. И Софья вспыхнула.

Серебристо-фиолетовый свет залил двор, пробился сквозь ливень, окрасил мокрый камень в цвета северного сияния. Тело ее перестраивалось на ходу, стремительно и безболезненно, как перестраивается мелодия, перетекая из минора в мажор.

Уши поползли вверх. Вытянулись, заострились, прошли сквозь мокрые волосы двумя чуткими лисьими треугольниками. Губы приоткрылись, и во рту с тихим хрустом выдвинулись клыки, тонкие и длинные. Лицо разгладилось, кожа засветилась изнутри, будто под ней зажгли лампу.

Усталая, зареванная медсестра стерлась, и проступила кто-то другая: тоньше, ярче, опаснее.

А за спиной развернулись хвосты.

Они соткались из сгустков фиолетового света, один за другим, взметнулись веером и опали, качнув Софью назад. Она переступила босыми ногами, удерживая равновесие под непривычным весом. Восемь хвостов струились за ней, длинные, призрачные, пушистые даже на вид.

Девятый торчал коротким обрубком, отросшим едва наполовину.

Память о чужом укусе передалась по наследству вместе со всем остальным.

…Свечение погасло. Сямисэн оборвался на полуноте, словно музыканту дали по рукам.

И Софья проснулась.

Транс слетел мгновенно, как сдернутая простыня. Она стояла босиком под проливным дождем, посреди двора, в мокрой насквозь рубашке, и совершенно не помнила, как здесь оказалась.

Первым делом она отметила странности. По пунктам, как учили в реанимации.

Пункт первый: ей не было холодно. Ливень лупил ледяной, а внутри разливалось ровное, уютное тепло, будто она проглотила солнце и оно прижилось.

Пункт второй: за спиной что-то висело. Тяжелое. И оно шевелилось. Причем, что характерно, шевелилось в такт ее мыслям.

Пункт третий: во рту что-то мешало. Она осторожно провела языком по зубам и наткнулась на клыки. Язык замер.

— Так, — сказала Софья очень спокойно. Голос прозвучал незнакомо: глубже, звонче, с легкой бархатной вибрацией. — Без паники. Это сон. Стресс, беременность, гормоны, надо просто соленых огурчиков навернуть и всё пройдет. Сейчас я посмотрю вниз, увижу обычную лужу, и в ней будет обычная я.

Она посмотрела вниз.

Из лужи на нее глянула девушка с острыми лисьими ушами, горящими желтыми глазами и веером призрачных хвостов за спиной. Девушка была, чего уж скрывать, ослепительно красива. Даже обрубок девятого хвоста смотрелся не увечьем, а дерзким дизайнерским решением.

Софья подняла руки и ощупала лицо. Отражение повторило. Пальцы наткнулись на клык. Отражение наткнулось тоже.

Она набрала полную грудь воздуха.

Визг, который огласил окрестности, поднял ворон с деревьев в радиусе трех кварталов, разбудил сторожевого пса на заброшенном заводе и, кажется, был зафиксирован сейсмографами.

Софья зажала рот ладонью, но визг уже перешел в нечто среднее между рыданием и, внезапно, смехом. Потому что хвосты от ее визга распушились и встали дыбом, все восемь с половиной, и в луже это выглядело так глупо и так восхитительно, что не засмеяться было невозможно.

— Мамочка, — выдохнула она, глядя на желтоглазую красавицу в отражении. Внутри гудела сила, огромная, теплая, ее собственная. — Девочки в общежитии не поверят.

А потом добавила, тихо и почти мстительно, вспомнив холодный вердикт черных глаз:

— Тонкокостная, значит. Ну-ну.

За воротами, там, где недавно стоял зверь, туман уже разошелся. На мокрой земле осталась одинокая проплешина сухого места, по форме подозрительно напоминающая ухмыляющуюся лисью морду.

Первое, что выяснила Софья о жизни с девятью хвостами: ходить с ними невозможно.

Она сделала шаг по мокрым плитам, и хвосты качнулись назад всей своей призрачной массой, потащив ее за собой, как парашют десантника при боковом ветре. Софья взмахнула руками, устояла, сделала второй шаг. Хвосты обиженно мотнулись влево. Ее занесло, босая пятка проехала по скользкому базальту, и лишь чудом она не села в лужу, из которой на нее двадцать секунд назад смотрело желтоглазое нечто.

— Спокойно, — прошипела она сквозь новые клыки. — Ты медсестра. Ты ставила капельницы в движущейся скорой. Ты справишься с собственной… кхм… кормой.

Уши на макушке прижались от грохота ливня. Она чувствовала их так же ясно, как пальцы: два перепуганных треугольника, которые норовили сложиться и спрятаться в волосах. Каждая капля лупила по перепонкам барабанным боем. Мир вообще стал оглушительным: дождь ревел, водосток захлебывался, где-то за три квартала истошно брехала собака, и Софья слышала, как у собаки от лая заходится сердце.

Ужас-то какой…

Третий шаг. Четвертый. На пятом что-то щелкнуло. Не в теле, в голове. Тело вдруг само поняло, зачем ему этот веер за спиной. Хвосты распустились, поймали равновесие и заработали, как шест канатоходца. Софья прошла по кромке бордюра, узкой, как больничный подоконник, и не покачнулась ни разу.