Слово чести (СИ) - Хай Алекс

Ковалёв снял очки, потёр переносицу и посмотрел на меня с выражением, которое я про себя определил как смесь профессионального восхищения и лёгкой настороженности перед чем-то по-настоящему новым.

— Знаете, Александр Васильевич, — сказал он, — за тридцать с лишним лет в Гильдии я повидал немало талантливых мастеров. Но такого решения — превратить недостаток такого камня в основу его работы — я не встречал ни разу. Это не просто удачная находка. Это новый принцип.

— Мне лестно это слышать, Иван Петрович.

— Не спешите радоваться. — Он вернул очки на нос, и тон его моментально стал почти суровым. — Новый принцип обязан пройти самую жёсткую проверку из всех возможных. Ни Гильдия, ни Департамент, ни, надеюсь, вы сами не должны рисковать безопасностью ради громкого новшества. Я назначу комиссию, которая устроит вашему детищу настоящий ад — испытания на излом, на резонанс, на все мыслимые сценарии отказа. Если оно выдержит всё это — а судя по вашему рассказу, есть основания полагать, что выдержит, — я лично буду настаивать, чтобы вы запатентовали принцип обратной петли в Гильдии. Такие вещи должны попадать в общий фонд знаний ремесла, а не пылиться в чьём-то личном сейфе.

Что ж, такова участь любого новшества. Отрицание, отказ признать, робкие попытки понять, критика… Но достойная идея выдержит всё.

— Благодарю, Иван Петрович, — сказал я искренне. — Строгая проверка меня не пугает. Во всей этой истории меня беспокоят лишь подковёрные интриги, которые бушуют вокруг нашего проекта, хотя он ещё даже не представлен аудитории.

Ковалёв внимательно на меня посмотрел — и я понял, что настал момент решить, доверять ему до конца или нет.

Я решил, что доверия он стоил. За всё время моего знакомства с Ковалёвым он ни разу не дал мне повода сомневаться в нём.

— Иван Петрович, — сказал я, — раз уж мы заговорили о том, кто и почему пытается нас утопить, позвольте рассказать вам ещё кое-что. Возможно, это прояснит происхождение и обстоятельства сегодняшнего заявления.

Я коротко изложил историю с шантажом Холмского — угрозы, требование передать схему «Сингулярности», и о том, как я подсунул шантажистам заведомо неверный чертёж с фатальными ошибками в петле и в предохранителе.

Ковалёв слушал, не перебивая, и лицо его постепенно теряло бесстрастное выражение, становясь жёстче.

— То есть, — сказал он, когда я закончил, — вы полагаете, что заказчик получил чертёж, попытался его воспроизвести, обнаружил, что схема не работает — или, возможно, даже опасна, — и, не сумев украсть технологию, решил уничтожить вашу репутацию? Раз нельзя скопировать, можно хотя бы унизить создателя…

— Именно такая логика и напрашивается, Иван Петрович.

Ковалёв откинулся в кресле и какое-то время молчал, глядя мимо меня — куда-то в сторону портрета на стене, будто советуясь с одним из покойных Грандмастеров.

— Промышленный шпионаж в нашем деле, к сожалению, не новость, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Мне это не нравится, Александр Васильевич, ни капли. Но, увы, это часть нашей работы — там, где есть слава, деньги, редкие материалы и уникальные идеи, всегда найдутся желающие получить их в обход честного труда. Возьмите того же Бертельса — его методы завели человека на Чукотку, и поделом. Крепкий морозец, полагаю, неплохо освежает голову тем, кто привык решать вопросы чужими руками. Но Бертельс такой не единственный.

— Догадываюсь, — сухо заметил я.

— Ваш Дом в последнее время совершил такой рывок, что многим коллегам это встало поперёк горла, — продолжал Ковалёв. — Не все способны спокойно смотреть на чужой успех. А некоторые находят в возможности напакостить чуть ли не главное удовольствие своей унылой жизни. Плюс ко всему прочему — вакансия придворного ювелира, освободившаяся после ухода Дюваля. Лакомый кусок, вокруг которого сейчас крутится половина Грандмастеров восьмого ранга в столице.

Вот оно. Подтверждение той версии, что я строил ещё с ночи маскарада.

— То есть это часть конкурентной борьбы за место при дворе, вы так полагаете?

— Весьма вероятно, — кивнул Ковалёв. — Устрани конкурента репутационным скандалом — и одним претендентом на тёплое место меньше.

— У меня есть подозрение насчёт конкретного имени, — сказал я осторожно. — Косвенные признаки указывают на Дервиза. Слежка через его секретаря Краузе ещё в прошлом деле, странная активность на аукционе конфиската, теперь этот шантаж и заявление, составленное с явным знанием технических деталей…

Ковалёв покачал головой — не в знак отрицания, а скорее предупреждающе.

— Косвенные признаки — это ещё не доказательство, Александр Васильевич. Вы сами это прекрасно понимаете. Обвините Дервиза сейчас, без прямых улик, — и вместо одного скандала получите два: и с ним, и с обвинением в клевете в придачу. Не спешите.

— Не буду, — отозвался я. — Хотя, признаюсь, терпение сейчас даётся мне тяжелее, чем любая закрепка камня.

— Терпение вообще редко даётся легко тем, кто привык действовать, — заметил Ковалёв с лёгкой усмешкой. — Но в нашем ремесле умение выждать порой ценится не меньше умения нанести точный удар.

— Что вы предлагаете делать? — спросил я.

— Ничего, — ответил Ковалёв без промедления. — Пусть ваш артефакт пройдёт проверку по всем правилам. Если он действительно так надёжен, как вы утверждаете, — а я, признаться, склонен вам верить после нашего разговора, — он выдержит любые придирки самой строгой комиссии. И тогда репутация вашего Дома будет защищена, безо всяких оговорок. А тот, кто затеял всю эту возню, рано или поздно проявит себя сам — такие люди редко умеют вовремя остановиться.

— А комиссию вы соберёте сами? — уточнил я.

— Сам, лично, — подтвердил Ковалёв. — Выберу людей, о чьей незаинтересованности в этом деле могу поручиться головой. И работу начнём завтра же.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция подходит к концу.

— И вот что, Александр Васильевич, — добавил он уже у двери, понизив голос. — Пока заключение экспертов не готово — не предпринимайте ничего самостоятельно. Ни в отношении Дервиза, ни в отношении кого-либо ещё. Дайте процессу идти своим чередом. Нервничать раньше времени — плохой советчик в нашем деле, вы это уже, полагаю, успели усвоить на собственном опыте.

— Усвоил, Иван Петрович, — сказал я, вспоминая недавнюю войну с чёрным алмазом, где нетерпение чуть не стоило мне рассудка. — Буду ждать. И благодарю вас за бесстрастный подход.

Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел из здания Гильдии на Миллионную, где уже вовсю праздно шатались группки туристов, которых не напугал дождь.

Штиль открыл передо мной дверь машины.

— Ну как? — спросил он.

— Неоднозначно, — сказал я, усаживаясь на заднее сиденье. — С одной стороны, Ковалёву можно доверять — человек честный и дело своё знает. С другой — теперь придётся ждать, а ждать я, как известно, не люблю. Особенно когда от меня больше ничего не зависит.

— Значит, привыкайте заново, — невозмутимо заметил Штиль, заводя машину. — Второй раз за неделю вам об этом говорят умные люди. Видимо, неспроста.

Я не нашёл, что на это возразить, и всю дорогу домой молча смотрел в окно, обдумывая расклад сил, который вырисовывался всё яснее — и всё неприятнее.

Дервиз, вакансия придворного ювелира, зависть коллег, шантаж через Холмского, подложный чертёж, теперь ещё и официальное заявление сразу в две инстанции…

Слишком много совпадений для случайности, и слишком мало доказательств для суда. Классическая петербургская интрига — вроде бы все всё понимают, а ткнуть пальцем не в кого. Ничего смертельного, но отвлекает знатно.

Оставалось одно: ждать заключения экспертов и надеяться, что «Сингулярность» выдержит проверку так же уверенно, как выдержала стресс-тест в нашей мастерской.

Глава 22

Ковалёв сдержал слово — комиссию он собрал уже на следующее утро, и, судя по составу, подошёл к делу предельно основательно.