Лесной Дозор 3 (СИ) - Вольт Александр

Сон окончательно сморил его.

Только снилось шатуну совсем не то, что полагается видеть порядочному медведю. Сытные медовые колоды, ручьи с прыгающим лососем и прогретые солнцем малинники остались в другой, здоровой жизни.

Во сне на медведя навалилась багровая мгла. Она текла со всех сторон плотными липкими волнами, обволакивая морду горячей жижей. Воздух сделался раскаленным, он обжигал легкие при каждом судорожном вдохе. Миша отчаянно перебирал задними лапами, силясь вырваться из этой страшной трясины. В ушах стоял непрерывный и пульсирующий гул.

Гул этот мерно рос, превращаясь в раскатистый, пробирающий до самых костей рев.

Дурной жар расползался по широким венам медведя. Мышцы на загривке сводило судорогой. Внутри черепной коробки колотился невидимый молот, отбивая такт прямо по натянутым нервам. Язык распух, намертво прилипнув к сухому нёбу. Чудовищная жажда скрутила внутренности. Шатун рванулся вперед, оскалив пожелтевшие клыки на красную мглу, и издал ответный рык, полный звериной ярости.

Миша резко распахнул глаза.

Мохнатая грудина активно вздымалась и опускалась. Длинные когти впились в мерзлую землю подстилки.

Медведь шумно выдохнул, с трудом разжимая сведенные челюсти. В пасти пересохло. Шатун медленно поднял голову, стряхнул с круглых ушей налипшую сухую хвою и грузно поднялся на все четыре лапы. Шкура на спине стояла дыбом, не желая укладываться.

— Уф, ну и экая околесица приснилася, — пробасил зверь, потирая зудящую морду о шершавый корень над головой. — Надобно пойти до ручья воды попить, горло промочить, а то ажник дерет все нутро.

Он протиснулся сквозь узкий земляной лаз наружу, вывалившись в синие лесные сумерки. Мороз обязан был остудить разгоряченную шкуру да принести облегчение. Стужа обычно бодрила, выгоняя любую сонную одурь из головы.

Но сегодня зимний ветер не брал гигантского шатуна.

Миша побрел по знакомой тропе, грузно переваливаясь с лапы на лапу. Впереди, за колючими кустами ольшаника, уже слышалось звонкое журчание не замерзающего по зиме ручья.

Дорогой ему некстати вспомнился егерюшка. Как тот прикрикнул на тракте, чтоб не совал морду к мертвому Василю. Хворь, дескать, через слюну перескакивает. Миша тогда честно оттер нос лапой о снег и думать про то забыл. А теперь думка эта воротилась и заскреблась под черепом, навроде мыши в гнилом дупле. Шатун сердито фыркнул на всю просеку и погнал ее прочь. Отродясь медведи не хворали.

Блохи не в счет.

Шаг реликта внезапно замедлился.

Журчание падающей на камни воды вдруг резануло по ушам. Звук показался медведю резким, царапающим, вызывающим противную лихорадочную дрожь вдоль хребта. Миша недовольно помотал башкой, отгоняя странное наваждение, и упрямо двинулся дальше, раздвигая широкой грудью голые ветви кустарника.

Он вышел на обледенелый пологий берег. Черная вода проворно бежала между покрытых густым инеем валунов, закручиваясь в крошечные воронки. Жажда терзала гортань медведя, требуя немедленно сделать глоток. Шатун сделал осторожный шаг к кромке льда, нависая над бурлящим руслом.

Оставалось лишь опустить морду и зачерпнуть ледяную благодать.

Миша наклонился.

Горло свело чудовищным спазмом, трахея резко сжалась, перекрыв дыхание. Желудок подпрыгнул, тело медведя мгновенно напряглось и застыло.

Медведь дикими глазами уставился на бегущую воду. Прозрачная струя, перекатывающаяся через гладкие камешки, вызывала теперь необъяснимый ужас. Вид ручья колол зрачки, заставлял мощные мышцы шеи каменеть, напрочь отказываясь сгибаться.

— Да шо ж за напасть-то такая… — хрипло выдавил шатун сквозь крепко стиснутые зубы, испуганно отступая на полшага назад от берега.

Стыдоба накатила на него горячей волной, едва не пуще страха. Медведь воды испужался. Расскажи кому в лесу, до самой весны проходу не дадут, засмеют ведь. Миша сердито рыкнул на собственную трусость и приказал себе собраться.

Он снова попытался пересилить непонятную слабость. Силой воли, упрямством древнего лесного хозяина он заставил передние лапы чуть подогнуться. Снова бросил косой взгляд на черное блестящее зеркало ручья.

Спазм ударил прямо в гортань с утроенной силой. Грудную клетку сдавило настолько сильно, словно на спину реликту рухнула вековая сосна. Миша со свистом втянул обжигающий воздух носом и резким рывком вскинул голову, оскалив длинные пожелтевшие клыки.

Медведь стоял на самом краю берега, громадной горой возвышаясь над мелким потоком и буравил ручей взглядом. Пить хотелось невыносимо, до потемнения в глазах.

Миша топтался на месте, тяжело и прерывисто сопя. Когтистые лапы с остервенением рыли снег, оставляя глубокие борозды. Он стоял и смотрел на бегущую воду, не в силах победить собственный организм.

Надобно бы до егерюшки дойти, — ворочалась в гудящей голове тяжелая мысль. Егор умный, Егор разберет, что к чему, он завсегда разбирал. Только следом за этой мыслью поднималась другая, ленивая, вязкая и какая-то чужая.

Успеется. Завтра. Али послезавтра. Чего зря лапы бить.

Так и стоял он, отвернув морду от воды.

Глава 20

Я двинулся по тропе, осторожно переставляя ноги. Палец правой руки лежал вдоль спускового крючка, готовый в любой момент дернуть за него, если понадобится.

Выслеживать бешеную мелочь в густом лесу — занятие прескверное. Крупного зверя слышно издали, он ветки ломает, дышит тяжело. А зараженный грызун размером с рукавицу способен выскочить из любого сугроба прямо на грудь, вцепиться в шею мелкими острыми зубами, и поминай как звали.

Вспомнился случай, как на лесопилке повадился барсук ходить. Не бешеный, но характером обладавший не менее скверным. Позвали меня тогда хлопцы, попросили подсобить и найти наглеца. Искали мы его, искали, да нашел его тогда не я и ни один из моих помощников. Выскочил тот барсук из кустов, вцепился мастеру Петьке в икру, так и оторвал кусок вместе с джинсой.

Палили по нему из всех ружей, но никто так и не подстрелил. Это только сейчас я понимаю, что, видать, мстил он за что-то, как и прыгуны здесь, но только с тех пор больше ни разу не воротился.

Петька после того случая месяц в лазарете лежал, все просил ему уколы от бешенства поставить, хотя анализы чистые были, и еще год вздрагивал от каждого шороха в кустах.

Я шел и держал эту историю перед глазами заместо инструкции по технике безопасности. Под бинтом на правой руке зудели содранные костяшки, и рисковать ими я не собирался.

Следы вильнули в сторону густого колючего малинника. Я раздвинул промерзшие ветви стволом автомата, чувствуя, как шипы цепляются за ткань штанов. Светящаяся цепочка оборвалась у подножия высоченной старой сосны.

Я задрал голову вверх.

Тропа никуда не исчезла. Светящиеся метки поползли прямо по толстому стволу. Пассивный навык выхватывал из полумрака глубокие свежие царапины на бурой коре и крошечные темные капли. Я прищурился, высматривая рыжее пятно на фоне серых ветвей.

Видимо, во время схватки с сородичами ее тоже умудрились подрать. А по отметинам на стволе, кажется, коготь выдрали, или обломала где-то. Боли она уже не чует. Здоровая белка при сорванном когте верещит и зализывает лапу полдня. Эта перла вверх по стволу и даже хода не сбавила.

Искать долго не пришлось.

Метрах в десяти от земли, на толстом раскидистом суку, сидела белка. Я переступил с ноги на ногу, ловя лучший угол обзора. И когда присмотрелся, в очередной раз застыл на мгновение.

Рыжий зверек остервенело рвал на куски крупную черную ворону. Птица превосходила грызуна размерами едва ли не вдвое. В воздухе медленно кружили вырванные с корнем темные перья. До моих ушей долетел мерзкий влажный хруст ломающихся птичьих костей и остервенелое урчание. Белка вгрызалась в мясо, мотала головой, отрывая куски, и глотала их вместе с перьями.

В природе белки могут разорить чужое гнездо или с голодухи погрызть падаль. Но кинуться на живую крупную птицу, завалить ее и жрать с такой кровожадной злобой способна только полностью лишившаяся рассудка тварь.