Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей

— На время? — непонимающе переспросил я.

— Прочтёшь и вернёшь, что неясного? — усмехнулся он. — Знания не в бумаге, знания они в голове. А книга должна жить дальше, но об этом потом.

Я провёл пальцем по корешку. Кожа была гладкой, но с мелкими трещинками, время не прошло для неё бесследно, хоть и виден тщательный уход.

— И когда я смогу её изучить? — спросил я.

— Ты уже готов, — ответил Бежицкий. — Прочти, осмысли. Когда поймёшь, что хочешь попробовать, приходи. Я помогу с ритуалом, если потребуется. Но, — он поднял палец, — не торопись. Ритуал инициации не забава. Он может выжечь тебя изнутри, если подойдёшь к нему с пустой головой. Сначала теория, потом практика. Ну, ты же инженер, должен сам понимать.

Я кивнул, пряча книгу за пазуху. Она легла рядом с сердцем, и мне показалось, что в груди стало теплее.

— Спасибо, Афанасий Аристархович, — сказал я искренне. — Я не подведу.

— Знаю, — кивнул он. — Иначе бы не дал.

Он откинулся на спинку стула, давая понять, что разговор окончен. Я поднялся, ещё раз поблагодарил и вышел. На пороге обернулся: старик уже сидел, уткнувшись в какую-то рукопись, и, кажется, забыл о моём существовании. Человек-загадка, не иначе.

До кузницы я добрался уже в начинающихся сумерках. Небо над Тулой налилось густой синевой, кое-где проклюнулись первые звёзды. В переулках зажглись первые фонари, но здесь, в Собачьем переулке, было темно, городские власти до этой окраины ещё не добрались.

Зато сама наша мастерская будто светилась изнутри. В окнах плясали отсветы огня, из трубы валил густой дым и пахло жареным мясом, ребята, очевидно, готовили ужин.

Я толкнул дверь. Меня встретил привычный уже аромат — запах варёной картошки, такой домашний, такой уютный, что на миг захотелось забыть обо всех расследованиях и просто сидеть у печи, греть руки и слушать, как парни перебрасываются шутками.

Гришка возился с заготовками у наковальни, Митька строгал доску, Женька помешивал что-то в чугунке. А Моня, завидев меня, взвизгнул так, будто я пропадал целый год. Он путался в собственных лапах-ходулях, скользил по полу, но упрямо нёсся ко мне, и в глазах его была такая безоглядная радость, что я невольно улыбнулся.

— И тебе здравствуй, Монокль, — я присел на лавку и принялся трепать его за ухом. Щенок зажмурился, ткнулся мордой в ладонь и замер от счастья.

— Алексей Митрофанович! — Митька оторвался от доски, лицо его расплылось в улыбке. — А мы тут ужин готовим, картошечка, мясца немного раздобыли, отведаете?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я, поднимаясь. — Сначала дело.

Гришка уже стоял рядом, понял уже, что я не просто так заглянул. Я кивком позвал его в угол, подальше от парней. Он шагнул следом, и даже Моня, почуяв серьёзность момента, остался сидеть у входа, только голову повернул, будто наблюдая.

— Слушай сюда, — сказал я вполголоса, хотя здесь, внутри, подслушать нас было некому. — Есть одно дело, один парень, из заводских. Охранник, зовут Паша Мальцев. Лет — примерно двадцать три, щеголеватый, приметный, одевается модно, ведёт себя «дорого».

Гришка слушал внимательно, сдвинув брови.

— После смены надо проводить его до дома, проследить, с кем встречается, куда ходит, — продолжил я. Порадовало, что парень не перебивает меня, и не задает глупых вопросов: «А зачем?», «а почему?». — Осторожно только, не спались. Если увидишь что-то подозрительное: смотри, запоминай, но не вмешивайся. Ни в коем случае.

— А что принимать за подозрительное? — уточнил Гришка.

— На месте и решишь, — ответил я. — Как я предполагаю, он может встретиться с кем-то, кто прекрасно знает меня. А таковые и тебе, Григорий, известны. Потому и прошу, не показывай себя и свой интерес.

Гришка кивнул, и в глазах его загорелось уже знакомое выражение, смесь азарта и ответственности, какое бывает у хороших разведчиков.

— Сделаем, Алексей Митрофанович, — Гриша что только не откозырял мне сейчас. — Сколько времени следить?

— Пока не поймёшь, что он из себя представляет. День-два, может, больше. Тут ты сам решай. Но если почуешь опасность, сворачивайся. Здоровье и жизнь дороже.

— Понял, — коротко ответил он и, помедлив, добавил: — А что он натворил-то?

— Пока ничего доказанного. — Я усмехнулся. — Есть и ещё одна новость, на этот раз точно хорошая.

— Ну, хорошую новость послушать мы завсегда рады, — с улыбкой проговорил Гриша.

— По твоему предложению с «левым» металлом что в итоге? — резко произнёс я, — общался с парнями?

— Да, как и договаривались, — хмуро ответил мой управляющий, — но они больше чем на пару дней вопрос «подвесить» не могут, вы уж сами поймите.

— А ничего понимать и не буду, — с улыбкой произнёс я, — сегодня же встретишься с ними, пусть всё, что оговорено было, привозят хоть завтра.

— А деньги? — Удивлённо спросил Григорий, — мы же, вроде как, на нулевом уровне пока?

— То когда было? — с улыбкой ответил я. — Ночью в «Гусе» мне немного повезло, самую малость, пожалуй. — И я протянул ему увесистый пук ассигнаций (конечно же, за вычетом долга Борис Петровичу. Вот ведь голова садовая, с этой детективной историей совсем забыл с ним рассчитаться). — Что останется после расчётов, на прежнее место верни тогда.

— И это у вас, у дворян, за малость принимают? — Гришка даже присвистнул. — Да тут останется больше, чем у нас было пару дней назад.

— Так вышло, Гриш, так вышло, — задумчиво ответил я, глядя уже сквозь него.

Парень понял, что разговор окончен и направился обратно к ребятам. Я услышал, как он бросил Женьке: «Картошка поспела? Давай тарелки».

Я же опустился на ящик у стены. Моня тут же подбежал, положил голову на колено и замер, преданно глядя в глаза. Я машинально запустил пальцы в его рыжую шерсть, такую тёплую и мягкую.

А в кузнице продолжала кипеть своя жизнь. Парни гремели посудой, Женька разливал варево по мискам, Митька пристраивал над углями горна чайник. Они переговаривались, шутили, смеялись, и это было так обыденно, так по-человечески, что и у меня на душе стало теплее.

Я смотрел на огонь. Языки пламени плясали, переплетались, рассыпались искрами. Именно там, в этой стихии, рождался металл, который потом становился деталями, инструментами, механизмами. И магия, которая теперь жила во мне, тоже была чем-то вроде огня, её тоже следовало обуздать, направить, иначе она сожжёт меня изнутри.

За пазухой лежала книга Бежицкого, я чувствовал её даже сквозь китель. Скоро, совсем скоро, я прочту её.

— Алексей Митрофанович, — окликнул меня Гришка, протягивая миску с дымящейся картошкой и кусками жареного на огне мяса. — Поешьте, устали небось за день.

Я взял миску. Картошка пахла так, что рот наполнился слюной. И только сейчас осознал, насколько я голоден. И как устал.

— Спасибо, Гриш, — сказал я и принялся есть, чувствуя, как тепло и покой растекаются по телу.

Моня положил голову обратно на колено и тихонько засопел. Я ел и думал о том, что все они мои люди. Моя команда, мой тыл. И ради них я готов разобраться с кем угодно — хоть с Аркадием, хоть с его алхимиком, да хоть с самим дьяволом.

Из кузницы я вышел уже в темноту. Ночной воздух овеял лицо зябкой прохладой, заставляя поёжиться. Звёзды на небе высыпали так густо, и Млечный Путь разлёгся мутной дорогой. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались пьяные голоса, обычная вечерняя Тула.

Я шагал быстро, стараясь не думать о том, как болят ноги и как хочется спать. Впереди был ещё один, надеюсь последний на сегодня серьёзный разговор.

Глава 20

В доме Гороховых ещё горел свет. Я толкнул входную дверь, и в прихожую сразу выскочила Таня. Она стояла, кутаясь в шаль, и смотрела на меня с такой мольбой, что у меня внутри всё перевернулось. Глаза её блестели, то ли от слёз, то ли от бессонницы.

— Лёша… — начала она, и голос дрогнул. — Тебя так долго не было, и утром ушёл ни свет ни заря. Я как только проснулась побежала справиться о тебе, а мне сказали, что выбежал из дома с первыми петухами.