Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей

Я шагнул к ней навстречу, и нежно взял за плечи:

— Татьяна, всё хорошо, — сказал я. Глядя мне в глаза, она перестала дрожать. — Правда, пришлось рано уйти по делам. Как там твой отец?

— Не знаю, — она всхлипнула. — Он сидит в библиотеке, не ест, не пьёт. Мать к нему заходила, так он её выгнал. Я боюсь за него, Лёша, всё это может плохо закончиться.

— Не бойся, — я старался, чтобы голос звучал мягко, по-семейному. — Я сейчас с ним поговорю. Всё обойдётся, как я и обещал.

— Ты… — Она посмотрела на меня с надеждой, — ты нашёл деньги?

— Нашёл, — коротко ответил я. — И даже больше. Иди к себе, Таня, я позову, если что.

Она кивнула, шмыгнула носом и ушла, то и дело оглядываясь. Я проводил её взглядом и повернул к библиотеке.

Дверь в комнату была приоткрыта. Я резко, без стука, толкнул её и сразу вошёл.

Дядя сидел в кресле у окна, тёмное стекло которого прекрасно отражало комнату: книжные шкафы, журнальный столик, и его самого, сгорбленного и осунувшегося. Пепельница перед ним была полна окурков, но следов продолжения банкета замечено не было, и то славно.

При моём появлении он дёрнулся, и попытался принять гордый и независимый вид, но вышло довольно жалко.

— Ты, — выдохнул он хрипло. — Снова пришёл? Что на этот раз?

Я молча подошёл, и сел в кресло напротив. Пристально посмотрел на него: за эти пару дней, что прошли с его проигрыша, он, казалось, постарел лет на десять. Мешки под глазами, щетина, бегающий взгляд — всё это представляло собой довольно жалкое зрелище.

— Я пришёл с решением твоей проблемы, дядя, — ответил я ему спокойным голосом. — Вернее даже не так, — с этими словами я положил перед ним на стол долговой вексель. — Вопрос уже закрыт!

Вячеслав Иванович молча, с недоверием уставился на бумагу. Потом схватил её дрожащими пальцами, поднёс к глазам, и вчитался. Губы его зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

— Это… это тот самый? — выдохнул он.

— Тот самый, — подтвердил я. — Вексель, который ты подписал Щербатову на днях. Я его вчера выкупил.

— Но как? Откуда у тебя такие деньги? — он смотрел на меня, в его глазах набухали слёзы, он быстро смахнул их, но поздно, я это уже заметил.

— Неважно, — сказал я. — Важно, что долга больше нет. Ты ничего не должен Щербатову.

Вячеслав Иванович откинулся на спинку кресла, прижал вексель к груди, как маленького ребёнка, и вдруг разрыдался: глухо, надсадно, пряча лицо в ладонях. Плечи его тряслись, из горла вырывались сдавленные всхлипы.

Я молча сидел и ждал, предпочитая сейчас не вмешиваться.

Минуты через две-три он, наконец, успокоился, вытер лицо платком, и зашмыгал носом. В его взгляде читалось всё сразу: стыд и благодарность, удивление и страх.

— Спасибо, Алексей, — выдавил он. — Я… я не знаю, что тебе сказать. Ты спас меня, спас всю мою семью.

— Не торопись благодарить, дядя, — оборвал я его. — Всё не так просто.

При этих словах Вячеслав Иванович вздрогнул.

— В каком смысле? — испуганно произнёс он.

Я сознательно выдержал долгую паузу, давая ему прочувствовать этот момент, и лишь потом заговорил:

— Эту сумму ты теперь должен мне, и, фактически, я мог бы потребовать её обратно, — я говорил, чеканя каждое слово. — Но мне не нужны твои деньги.

Вячеслав Иванович продолжал непонимающе смотреть на меня.

— Мне нужен флигель, — наконец пояснил я. — Тот самый, что во дворе, вашего тестя, кажется. В бессрочную аренду. Взамен я прощаю вам этот долг. Вексель останется у меня как гарантия, но пользоваться я им не буду, если мы договоримся.

Он молчал, переваривая сказанное мною. Я видел, как в нём борются облегчение и гордость, страх и надежда.

— Флигель? — переспросил он. — А зачем он тебе?

— Неважно, — сказал, как отрезал я. — Важно, что он мне нужен. И ты его мне дашь. Взамен на полное прощение долга.

— А если я откажусь? — спросил он с вызовом, но вызов вышел жидким, как вода в луже.

— Воля ваша, конечно. Вот только по этой самой бумаге вы мне задолжали некоторую сумму, — пожал я плечами. — А долг платежом красен. Но я думаю, дядя, что ты не настолько глуп, чтобы отказываться от такого предложения.

Он посмотрел на меня, но, не выдержав моего взгляда, потупился и, медленно, скорее обречённо, кивнул.

— Бери, всё равно тот флигель давно пустует. Только… — тут он замялся, — пожалуйста, не говори Элеоноре про эти условия. Она, боюсь, не поймёт.

— Ваши семейные тайны меня не касаются, дядя. — Я усмехнулся. — Официальная легенда будет следующая: мне просто тесно у вас здесь, нужно больше пространства, и флигель идеально подходит.

Он кивнул, и снова уставился на лежащий на столе вексель. Я поднялся, одёрнул пиджак и аккуратно, двумя пальцами подцепил за уголок этот «долговой лист».

Дойдя до двери, я обернулся.

— И ещё, дядя, — сказал я довольно жёстко. — Если когда-нибудь ты снова решишь сесть за карты, я тебя не спасу. Ты меня хорошо понял?

Он молча кивнул, снова отводя глаза. Я вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

В коридоре стояла Таня. Услышав мои шаги, она вздрогнула, и вскинула на меня свой испуганный взгляд.

— Всё хорошо, Танюша, — сказал я, проходя мимо и кладя руку ей на плечо. — Всё решилось. Иди лучше, сходи к отцу.

Она стремглав кинулась в библиотеку.

Я же вышел на крыльцо, поднял воротник пальто и зашагал прочь от дома Гороховых. Ноги несли сами, но не домой, не в кузницу, а просто в ночь, в темноту, чтобы побыть одному.

Город спал. Изредка цокали копыта по булыжной мостовой, слышалось ворчание ночного извозчика, да где-то вдали перекликались запоздалые гуляки. Звёзды смотрели сверху холодно и равнодушно, им не было дела до моих проблем.

Я остановился на мосту через Упу. Внизу чернела вода, маслянисто поблёскивая в свете редких фонарей. Река текла медленно и вальяжно, как и положено течь в таком древнем городе.

— Один узел развязал, — сказал я вслух, глядя на завораживающую тёмную воду. — Теперь пора за другой. И за магию пора браться всерьёз. Столько ещё предстоит…

Где-то вдалеке, на часах на площади, пробило полночь. Я постоял ещё минуту, вдыхая сырой речной воздух, потом развернулся и зашагал обратно, в темноту, где старый город провожал меня равнодушным молчанием старых стен.

Пробуждение было тяжёлым, как никогда. Я долго лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок своей чердачной каморки, где каждая трещина словно рассказывала свою историю. Реальность неторопливо, со скрипом, вползала в сознание, тяжело пробиваясь сквозь туман дремотного состояния.

За единственным маленьким окошком брезжил серенький, совсем не романтичный рассвет, робко просачиваясь сквозь старые стёкла, напоминая либо выцветшую картинку, либо старый потёртый гобелен.

Голова гудела, словно древний церковный колокол после набатного удара, от полнейшей перегрузки. В моём сером веществе, словно в канцелярии перед сенат-ревизором, переворачивались кипы неразобранных дел: дела мастерской, фигура Пашки Мальцева, таинственный алхимик и многие, многие другие.

— Как всё успеть? — лениво ворочалась мысль, пока я разглядывал трещину на потолке, похожую на карту неизведанной реки, петляющей среди горных хребтов.

С учёбой, к слову, ситуация у меня складывалась тоже весьма своеобразно. Механические мастерские я, можно сказать, «похоронил» сразу. И плевать бы на это хотел, если бы не старый преподаватель, истинный ценитель своего дела с руками, вечно перепачканными машинным маслом, и взглядом, который, казалось, мог пронзать металл насквозь.

Я пришёл, выточил сложнейшую заготовку (для моих сокурсников, знамо дело) за одно занятие (и как иначе, если я с ними вожусь с малолетства), а он только крякнул, снял очки и сказал: «Данилов, иди ты к чёрту. Вот тебе зачёт за весь первый курс, и чтобы больше я тебя здесь не видел!» Так что этот фронт я закрыл довольно просто.

Но были и другие предметы. Скучные, нудные, где преподаватели вещали прописные истины такими голосами, что клонило в сон, словно от колыбельной. Ненужные мне лично, но правила были для всех равны. Моя посещаемость хромала, это факт, оставляя за собой следы пропусков и множащиеся вопросы учителей.