Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— В этом году гранаты лопаются от спелости, — хан тронул носком туфли треснувший плод. — А должники от страха. Хороший год.

Мимо смоковниц и виноградных шпалер мы вышли к каменной террасе над бухтой. Отсюда открывался вид на весь порт: краны, причалы, трубы в облезлой серебрянке и баржи в два ряда у дальних пирсов.

— Завтра пойдут на север, — хан показал на них рукой. — Ваши.

Германн, беззвучно шевеля губами, что-то пересчитывал рядом со мной и впервые за весь день не тянулся к перстню.

— Сколько выходит? — спросил я.

— Много, — сказал казначей, и до этого дня я ни разу не слышал от него ответа без числа.

С террасы мы вернулись к столу, где уже ждал второй чайник, и просидели за ним до темноты, больше не говоря о делах.

На следующий день в Угрюме Белозёров положил передо мной стопку первых заявок, пришедших из Твери, Нижнего, Казани и Царицына, то есть от всех, у кого прошлой зимой я покупал с наценкой топливо, которое они сами брали у Вадбольского.

Одну заявку Германн отложил в сторону.

— Брянский торговый дом, — пояснил казначей. — Записан на купца, о котором я до сегодняшнего утра не слышал. По бумагам Родиона Трофимовича этот купец третий год ведёт дела княгини Одоевской.

— Отпускать по той же цене, что и всем.

Тронув перстень, Белозёров промолчал. Объяснять я не стал. Данное хану обещание продавать всем я сдержу. Вдобавок каждая купленная Одоевской бочка теперь пройдёт через мои книги, и к весне по её заявкам я смогу прикинуть, сколько горючего она запасает и сколько машин собирается им заправлять.

Новый порядок задел и Пермь. Пока бакинские поставки шли через Вадбольского, на севере цену держали перекупщики и Абамелек-Лазарев, снабжавший горючим в основном сибирские княжества. Почти год, с тех пор как Новая Письмянка остановила переработку, его покупатели платили столько, сколько он назначал, а теперь могли обратиться ко мне. Пермский князь почувствует это раньше, чем выпадет снег, и злости к весне у него только прибавится.

Ну а нам пора отправлять гостей в Вердеполис.

Глава 16

Из Гаврилова Посада делегация уходила в полдень, а на фактории Вердеполиса ещё только светало. Шагнув из арки в длинный зал под двускатной крышей, заставленный вдоль стен весами и окованными ларями, Синеус попал в такую духоту, что через минуту рубашка прилипла к спине.

Фактория стояла на сваях над берегом Амазонки. В октябре вода спала, у причалов обнажились рыжие песчаные отмели, а на опорах выше человеческого роста темнели полосы прошлых разливов. Дальний берег, отделённый несколькими километрами воды цвета чая с молоком, тонул в дымке. Течение несло мимо вывороченные с корнем деревья. Высоко над рекой и сельвой висела крышка из облаков. Сколько Синеус на неё ни смотрел, она не плыла и не меняла очертаний. Где-то за этой белизной находился город, ничем не выдававший своего присутствия.

Товар на факторию свозили со всего света, и порядок здесь держали строгий: склады под номерами, писари за конторками, взвешенные и учтённые тюки, причальные тумбы, выкрашенные в один и тот же зелёный цвет. В соседнем зале купцы спорили на пяти языках, не повышая голоса. Чужих здесь принимали вежливо и деловито, наравне с грузом: взвесить, проверить, записать и дальше двора не пустить. Через общий портал фактории мог пройти кто угодно, и каждый переход заносили в общие портальные книги.

Делегацию встречал советник торговой палаты дома Верде, сухой седой мулат в светлом льняном костюме. Поклонившись и приложив ладонь к груди, он заговорил по-португальски, а амулет-переводчик на шее у Синеуса повторял его слова по-русски.

— Вердеполис ценит торговлю между Бастионами, сеньоры, и особенно с новыми друзьями. Гаврилов Посад далеко от наших берегов, только хорошее лекарство нужно всем. Добро пожаловать.

Хоакин ответил за всех длинно и цветисто, с поклоном, которому позавидовал бы придворный. Говорить за делегацию мог любой из семерых, благо переводчик работал в обе стороны, и всё же переговоры вёл Хоакин, для которого португальский был почти родным. Никто в отряде не играл свою роль лучше испанца, с юности привыкшего выдавать себя за другого.

По бумагам делегация выглядела обычной: старший над грузом, приказчик-переводчик, травница, принимающая сырьё для изготовления лекарств, и четверо грузчиков. Ящики таскали Федот, Евсей, Гаврила и Матвей. Федота испанец знал ещё с того дня, когда тот вывез его из Памплоны через Бильбао. Эфирнет сюда не доставал, а к «Ла Ред», южноамериканской сети Серебряного Союза, северные магофоны не подключались. Поэтому рядом с амулетом-переводчиком у каждого на шее висел амулет связи.

Синеус держался в шаге позади, как и полагалось человеку при грузе, и молчал. С самой Ладоги ему было не до шуток. Там он узнал, отчего на самом деле умерла Хильда, и мысль о том, что он мог бы её спасти, окажись рядом в нужный момент, не отпускала его ни на секунду. Ещё больше его тревожил брат. У кургана в Прохоре проснулся тот Хродрик, которого Синеус видел сразу после смерти Хильды. Мрачнее тучи, одержимый местью, он тогда истреблял Бездушных везде, куда мог дотянуться, не жалея ни себя, ни своих людей. К жизни его вернула Астрид, и даже ей на это понадобилось больше года. Теперь Синеус боялся, что всё повторится.

Спутники его не утешали, только и в покое не оставляли: Хоакин последние несколько часов рассказывал за столом небылицы о герцогинях и дожах, а Федот после каждой истории сухо уточнял, какой срок за неё полагается. Барон не смеялся, и всё же к отъезду снова подмечал смешное вокруг, только своими наблюдениями пока не делился.

Груз досматривали долго. Двое стражников в зелёных куртках вскрывали ящик за ящиком, вынимали флаконы из гнёзд, рассматривали на просвет, выборочно откупоривали и нюхали, а третий медленно вёл ладонью над каждым ящиком, не касаясь крышек, и хмурился. Хмурился он, видимо, по должности: стражник, который годами ничего не находит, должен хотя бы выглядеть так, будто вот-вот найдёт.

— Простите моё любопытство, сеньор, — Хоакин развёл руками с видом купца, дорожащего временем. — Что вы ищете в зельях? Контрабанду?

— Мёртвую силу, — ответил вместо стражника советник, ничуть не смутившись. — Ничего личного, сеньор. Здесь так проверяют всё, что идёт наверх.

Синеус отметил про себя, что «ничего личного» на любом языке говорят перед тем, как залезть человеку в карман или перерезать глотку.

Советник объяснил коротко и без нажима. В здешних лесах водились Пожиратели Теней, Бездушные, умевшие выглядеть людьми. Они ходили, говорили, торговались и заводили знакомства, ничем не выдавая себя ни обликом, ни повадками. Свою природу они скрывали так хорошо, что разоблачить их удавалось лишь при тщательной проверке. Из-за них-то чужих и держали внизу, на этом дворе, досматривая гостей на каждом пороге.

— Пожиратель человека съест и потом ходит его тенью, оттого так и прозвали, — не поднимая головы, добавил стражник, водивший ладонью над ящиками. — Тенью у нас двойника зовут. Мать ждёт сына с реки, а домой приходит тень.

Федот, стоявший у ящиков, на миг замер. Гаврила переступил с ноги на ногу. Гвардейцы, знавшие о Пожирателях только по байкам о далёких странах, не ждали, что из-за этих тварей здесь перетряхивают каждый ящик. Синеус понимал больше остальных: Бездушный, который сходит за человека, умом не уступит Кощею, а ищут здесь, по сути, таких, как он сам.

После ящиков обыскали людей. Аркалиевые наручники лежали у Федота в кармане, зашитом под подкладкой куртки, и стражник, похлопав Бабурина по бокам, не нащупал их и пропустил его. Только тогда Синеус заметил, что стиснул в кулаке самокрутку и из неё сыплется табак. Научившись за двадцать лет в аркалиевых цепях чувствовать этот металл кожей, он не мог расслабить спину, даже когда тот лежал в чужом кармане.

После досмотра выдали разовые пропуска: гладкие деревянные бирки с выжженной печатью дома Верде, подвешенные на шнурках. Портал наверх открывали только со стороны города и в назначенный час. Когда арка в дальнем конце зала налилась светом, грузчики подхватили ящики. Переход занял одно мгновение, а на той стороне после речной духоты воздух показался Синеусу горным.