Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Высокий зал наверху освещали побеги, вившиеся по стенам и сводам: их тугие бледные почки горели ровно, без мигания. Посреди зала стоял пост стражи, а за ним росла арка, сплетённая из живых стеблей толщиной в руку и густо усыпанная мелкими белыми цветами. Каждый, кто поднимался в город, проходил под ней поодиночке и медленно, под взглядами двух стражников.

— Что это, сеньор? — Хоакин с вежливым любопытством кивнул на арку. — У нас таких ворот не ставят.

— Цветы чуют мёртвую силу, — охотно объяснил старший. — Пожиратель пропитан ею насквозь, до последней жилы, и от этих цветов её не спрячет. Пройдёт такой, и цветы над ним закроются. Красиво, правда?

— Восхитительно, — с чувством согласился Хоакин. — В Иберии розы так закрываются только перед тёщей.

Синеус посмотрел на венчики над проходом и понял, что под ними ему не пройти. Некроэнергией от него тянуло всегда, даже во сне: Полина Белозёрова почуяла её ещё на корвете, с нескольких шагов, а эти цветы для того и растили. На фактории этого не заметили: чтобы почуять некроэнергию, нужно искать её намеренно, а внизу так проверяли лишь груз, людей же просто обыскивали. Арка проверяла всех подряд. Предупредить их о ней никто не мог: обычных торговых гостей дальше двора фактории не пускали, а там такой рамки не стояло. Отказаться от проверки тоже было нельзя: стража сверяла бирки, и под аркой полагалось пройти каждому, кому выдали пропуск, барону Пожарскому в том числе. За две жизни Синеуса пытались остановить мечами, цепями и колдовством, а клумбой ещё ни разу.

Раиса уже стояла по ту сторону поста, у первых ящиков: её пропустили следом за грузом. Быстро взглянув на Синеуса, потом на арку, тенебромантка зашептала в амулет связи, едва шевеля губами.

— Матвей, бери облик Стефана Викторовича и его бирку. Обойти пост можно только изнанкой, барона я переведу тенью. Теней тут на пару секунд, так что смотреть сюда никто не должен. Хоакин, нужно, чтобы все смотрели на тебя.

— Делаем, — отозвался Федот.

— Шум, сеньора, моё ремесло, — шепнул испанец. — Не благодарите.

— И не сутулься, — добавила Раиса мужу. — Стефан Викторович не сутулится.

План сложился меньше чем за минуту. Синеус с уважением промолчал.

Хоакин начал с вопроса, а кончил скандалом.

— Сеньор, — вежливо осведомился испанец у старшего стражника, — правда ли, что у вас проверяют гостей, как зверей?

— Мы проверяем всех, сеньор, — учтиво ответил тот. — Таков порядок.

Хоакин побагровел, сорвал с шеи бирку и замахал перед лицом стражника приглашением с печатью дома Верде.

— Порядок⁈ — загремел он на весь зал. — Гаврилов Посад приехал по зову самого правителя! Гаврилов Посад привёз Вердеполису лекарство, а его людей обнюхивают, как собак на рынке! Позовите старшего! Нет, позовите старшего над старшим!

Перебить себя он не давал: стоило стражнику открыть рот, как испанец поднимал голос на тон выше. Через полминуты на него смотрели все в зале. Синеус давно усвоил, что на пожар оборачивается только половина толпы, потому что другая половина уже бежит к дверям, а скандал никому не грозит и обещает интересную развязку.

Синеус шагнул за штабель ящиков к поджидавшему там Матвею. Взяв у барона бирку, метаморф зажмурился, и лицо его поплыло. Скулы потянулись вверх, волосы удлинились и потемнели, а когда он поднял веки, радужки оказались почти серыми. Через несколько секунд Синеус впервые увидел себя не в зеркале: двойник выглядел старше, чем барон привык себя представлять, и взгляд у него оказался неожиданно тяжёлым. Лже-Синеус кивнул ему и вышел к очереди.

Из сгустившейся у штабеля тени вышла Раиса. Она взяла барона за руку повыше локтя, шепнула «ни звука» и потянула назад, в тень.

Изнанка встретила его холодом. Краски пропали, мир стал серым и плоским, голос Хоакина долетал глухо, словно из-под воды. Здесь Синеус перестал чувствовать кости людей, оставшихся в зале, различая даром только скелет Раисы рядом. Тенебромантка тащила его рывками: из-за штабеля под конторку писаря, оттуда вдоль стены за спинами стражи. По тому, как напряглись её пальцы у него на руке, он понял, что теней ей едва хватает. Наконец они вынырнули за ящиками по ту сторону поста.

Лже-Синеус тем временем подошёл к арке, показал бирку и медленно прошёл под ней. Белые венчики не шевельнулись. Он зашёл за ящики, и через миг оттуда вышел настоящий Синеус. Крестовский, уже в своём облике, накинул на плечо ременную петлю и пошёл обратно за следующим ящиком: проходов грузчиков, с первой минуты сновавших через пост туда и назад, никто не считал.

Увидев барона на нужной стороне, Хоакин сник посреди фразы. Перед стражником он извинился так же горячо, как только что кричал, сослался на южную кровь и жару внизу и прошёл под аркой последним, сияя.

— Тебе бы в театр, — буркнул Федот, когда испанец догнал ящики.

— Был, — вздохнул Хоакин. — Меня и оттуда выводили под стражей. Больно у примы было красивое колье…

Всё это время Синеус только слушался спутников и давал себя вести. Привыкший всю жизнь действовать сам, он так и не научился спокойно смотреть, как другие рискуют ради него.

Выйдя из портального зала на улицу, Синеус остановился.

Город лежал в белой чаше. По краям, за последними крышами, поднималась стена облаков, та самая пелена, которая снизу казалась крышкой, а над головой синело чистое небо. Улицы, уходившие уступами вверх и вниз и перекидывавшиеся мостами через провалы, обходились без единого камня и кирпича. Дома здесь росли. Каждый поднимался из одного ствола или из нескольких сросшихся, кору на стенах выгладили до блеска, а овальные окна без всякого порядка темнели в просветах, оставленных деревом. Острых углов в городе не было. Дважды споткнувшись на непривычно высоких ступенях, Синеус наконец приноровился к ним. Двери тянулись вверх, но казались слишком узкими для человека. Ничто здесь не пугало, и всё же он чувствовал себя неуютно, как в чужой одежде, сшитой почти по росту. Что именно с этим городом не так, Синеус сказать бы не смог и в конце концов списал всё на усталость.

Зато по улицам ходили самые обыкновенные горожане. Смуглые и светлоглазые, в лёгких рубашках и платьях, они торговали фруктами с лотков, спорили, смеялись, вели за руку детей. По привычке Синеус ощупывал толпу даром остеоманта, вернувшимся к нему ещё в зале: кости как кости, человеческие, у разносчика криво сросшееся запястье, у старухи на скамье стёртые суставы. От этого стало легче.

Делегацию с ящиками посадили в грузовой вагон и повезли к складам торговой палаты. Колёс у вагона не было: он скользил по толстой лозе, натянутой от опоры к опоре, и лоза сама тянула его, перебирая волокнами. По соседним лозам бежали такие же вагоны с лавками, набитые горожанами с корзинами и свёртками. Внизу проплывали сады на крышах, на мостах, в каждом дворе. Чисто было до странности: ни сора на мостовой, ни окурка в щели. Покрутив самокрутку и прикинув, куда здесь девают пепел, Синеус прикуривать не стал.

— Тут, наверное, и плюнуть нельзя, — шепнул Гаврила.

— Можно, — ответил Евсей. — Один раз. А потом какой-нибудь подсолнух откусит тебе задницу.

Сделку завершали во второй половине дня, на складе палаты. Принимала груз сухая сеньора лет пятидесяти с карандашом за ухом, ей помогали двое приёмщиков с весами. Хоакин работал. Он хвалил склад, жаловался на дорогу, сыпал цифрами, торговался за каждую мелочь и уступал так, что сеньора всякий раз оставалась довольна. Португальская речь доходила до Синеуса на долю мгновения раньше перевода, и по одному тону он слышал то, чего не передавал амулет: где Вела льстил, а где издевался, где прощупывал, а где тянул время. Испанец врал легко и со вкусом. Синеус оценил эту игру и не улыбнулся.

Заминка вышла с ящиками. Когда флаконы пересчитали, приёмщики взялись уносить груз вглубь склада. Остановленные Хоакином на полпути, они удивлённо переглянулись. Палата рассчитывала оставить ящики себе, а в одном из них должен был поехать Кейван, так что отдавать их было нельзя.