Лекарь Империи 20 (СИ) - Лиманский Александр

— А если раствор холодный?

— Если холодный, это спазм коронаров, фибрилляция, а затем остановка. Поэтому я и спрашиваю про термошкаф. Мне нужны строго тридцать семь. Ни градусом ниже.

Гурам молчал. Я слышал его частое, тяжёлое дыхание.

— В термошкафу четыре литра, — сказал он наконец. — Тридцать семь. Проверял перед операцией.

— Тащите. Два литра для начала. Константин, примите у него крючки.

Константин шагнул к столу. Гурам передал ему крючки, объяснил хватку, коротко, тремя словами, и вышел из круга света.

Я слышал, как он открыл термошкаф. Щелкнул замок, а за ним последовал шорох. Через тридцать секунд Гурам вернулся с двумя литровыми пакетами в руках. Они были чуть теплее температуры тела наощупь. Такую температуру я угадывал безошибочно. Пакеты в термошкафу не успели остыть, потому что времени прошло еще слишком мало.

— Вскрывайте первый, — сказал я. — Лейте в полость. Медленно. Тонкой струйкой, по задней стенке перикарда, чтобы не попасть прямой струёй на миокард.

Гурам вскрыл пакет и наклонил его.

Тёплый раствор потёк в грудную полость. Прозрачная струйка скользнула по задней стенке перикарда и стала заполнять пространство вокруг сердца. Кровь, стоявшая на дне, начала подниматься и разбавляться, и из тёмно-красного зеркала превращалась в мутновато-розовую жидкость, через которую просвечивало дно.

Сердце продолжало биться.

Я смотрел на него и считал удары. Шестьдесят восемь. Шестьдесят девять. Тёплая вода поднималась вокруг желудочков, и сердечная мышца сокращалась в ней ритмично. Через тонкий слой розоватого раствора я видел движение стенок, систола, диастола, и в рассеянном свете от четырёх пакетов с физраствором это движение выглядело мягким, колыхающимся. Физраствор заполнил перикардиальную полость до половины, и я попросил Гурама остановиться.

Я посмотрел вниз.

Блики исчезли. Кровавое зеркало на дне растворилось в литре тёплого физраствора, и вместо мерцающей поверхности я увидел дно полости, заднюю стенку перикарда, покрытую остатками кальцинатного панциря. Белые бляшки проступали через розоватую воду отчётливо, и границы между камнем и живой тканью читались так ясно, что я невольно задержал дыхание.

Рассеянный свет от пакетов проходил через слой жидкости и освещал дно раны равномерно, гася и тени, и блики. Жидкость работала как вторая оптическая линза, она гасила остаточные отражения и выравнивала освещённость по всей площади операционного поля.

Я видел всё. Заднюю стенку, нижнюю поверхность, переход на правый желудочек. Видел три бляшки, которые ещё предстояло снять, и видел артерии, пульсирующие рядом с ними, и расстояние между краем каждой бляшки и ближайшим сосудом.

— Продолжаем, — сказал я.

Голос был спокойным. Хотя руки у меня подрагивали мелкой дрожью, и в висках стучала кровь, а пот стекал по спине под хирургическим халатом. Но у меня получилось выдохнуть, потому что я снова видел поле, а для хирурга это означает контролировать ситуацию, и голос подстраивается автоматически.

Я опустил скальпель в тёплую воду, и лезвие коснулось края кальцината на задней стенке левого желудочка.

Но кровь продолжала сочиться.

Я отслоил первый фрагмент кальцината, и из-под него выступили три точечных кровотечения, мелкие перикардиальные сосуды, вросшие в бляшку за годы болезни. Каждый давал тонкую струйку, и эти струйки поднимались вверх через прозрачный раствор красными нитями, расплывались облачками и окрашивали воду вокруг операционного поля в мутно-розовый цвет.

Через минуту я перестал видеть дно. Раствор помутнел, и рельеф задней стенки снова уплыл за красноватой взвесью.

Промокнуть тампоном не получится, вода тут же займёт место тампона. Отсосать электрическим отсосом тоже: электричества по-прежнему не было.

— Константин, — сказал я. — Шприц Жане. Пятидесятикубовый. Есть?

— Есть, — откликнулся он из-за крючков.

— Вставьте канюлю в нижний угол раны, у диафрагмальной поверхности. Тяните поршень на себя, забирайте грязную воду со дна. Гурам, продолжайте лить чистый раствор сверху. Тонкой струйкой, по задней стенке. Делаем проточное промывание. Чистое заходит сверху, грязное уходит снизу. Понятно?

— Понятно, — Гурам уже наклонял второй пакет.

Константин опустил канюлю шприца в нижнюю точку перикардиальной полости и потянул поршень. Мутно-розовая жидкость заполнила цилиндр. Он выдавил её в подставленный таз, вернул поршень и потянул снова. Сверху Гурам лил чистый раствор. Тёплая прозрачная струйка входила в полость, смешивалась с кровью и опускалась вниз, к канюле, откуда Константин забирал её шприцем.

На третьем цикле вода начала светлеть. На пятом стала почти прозрачной, с лёгким розоватым оттенком, через который дно читалось отчётливо.

Проточная промывка работала. Кровь вымывалась, свежий раствор замещал её, и операционное поле оставалось чистым, пока Гурам подливал, а Константин забирал.

Я посмотрел в рану.

Через слой прозрачной жидкости кальцинатные бляшки на задней стенке выглядели крупнее, чем на воздухе. Вода работала как слабая увеличительная линза, и граница между белым камнем и розовой тканью миокарда проступала с резкостью, которой я не видел даже при электрическом свете. Мышечные волокна, капилляры, микроскопические трещины в кальцинатной корке, всё читалось через водяную линзу так, будто я смотрел в операционный микроскоп на малом увеличении.

Я опустил руки глубже.

Тёплая вода обняла мои запястья, поднялась по манжетам перчаток и замкнулась над кистями. Температура раствора была тридцать семь градусов, и через латекс перчаток я ощущал её как мягкое, обволакивающее тепло, неотличимое от температуры живого тела. Мои пальцы, скальпель в правой руке и пинцет в левой погрузились в среду, где разница между инструментом и пациентом стиралась: всё было одной температуры, одной плотности, одного мира.

Я коснулся скальпелем края бляшки на задней стенке. Лезвие вошло в щель между кальцинатом и миокардом, и звук изменился. На воздухе скальпель скрежетал по камню сухо, отчётливо, как ноготь по грифельной доске. Под водой звук стал глухим, словно я слышал его через подушку. Вода гасила высокие частоты и оставляла только низкий, вибрирующий гул, который передавался через рукоятку скальпеля в мои пальцы.

Ткани вели себя по-другому.

Отсечённый фрагмент кальцината, размером с ноготь мизинца, отделился от стенки желудочка и пошёл вниз. На воздухе он упал бы мгновенно, ударился о дно перикардиальной полости и мог бы повредить ткань. В воде он опускался медленно и лёг на дно мягко, почти беззвучно. Архимедова сила тормозила падение. Я подхватил фрагмент пинцетом и вытащил наружу.

Миокард вёл себя иначе. Тонкие лоскуты мышечной ткани, которые на воздухе прилипали к инструментам и друг к другу, в жидкости расправлялись и колыхались в такт сердечным сокращениям. При каждой систоле стенка желудочка напрягалась, лоскуты прижимались к поверхности, при диастоле, расслаблялись и приподнимались. Мне не нужно было отгибать их пинцетом, чтобы увидеть поверхность под ними: вода сама отводила ткань, и я видел каждый миллиметр рабочего поля.

Электронож здесь бесполезен. Мысль мелькнула и ушла. Электрокоагулятор в жидкости вызвал бы короткое замыкание, ожог тканей и, вероятнее всего, фибрилляцию. Работать в воде можно только механическим инструментом, скальпелем, ножницами. Как сто лет назад, до изобретения электрохирургии. Руки и сталь.

Я снял вторую бляшку. Скальпель прошёл по границе между камнем и живой тканью, и граница эта через водяную линзу читалась так отчётливо, что я работал увереннее, чем в первые минуты операции. Бляшка отделилась целым пластом, размером с двухрублёвую монету, и Гурам подхватил её длинным пинцетом.

Оставалась третья.

Самая опасная. Она лежала на передней стенке левого желудочка, в полутора сантиметрах от устья левой коронарной артерии. Край бляшки подходил к сосуду вплотную, и между белым гребнем кальцината и розоватой пульсирующей стенкой артерии оставалась полоска ткани шириной в миллиметр. Может, полтора.