Узел (СИ) - Дмитриев Олег

Длинная фраза удалась с трудом. После бани часто бывает, что пить хочется сильно, будто с пОтом не только шлаки вышли, но и вообще вся вода из тела. И я благодарно кивнул Тане, что подлила мне ещё. Заметив слёзы, снова стоявшие в её глазах.

— А второй раз был летом 1989-го. И тогда я поспорил с отцом, что он не начнёт курить, пока я не начну. И вот они с мамой живы. И не только они, да. Я не хочу ничего больше менять. Кроме…

Дорожки слёз на лице Тани. Холодный, мёрзлый какой-то даже, отблеск в льдисто-серых глазах тайной бабки. И неожиданно обжигающий холод где-то под диафрагмой. Из которого, как сияющий ледяной кристалл, родилось вдруг чёткое понимание того, что именно я хочу изменить. Но сразу вслед за этим волной, похлеще недавного банного, по телу прокатился жар. Потому что вторым родилось понимание того, чем может обернуться это желание. Точнее, отсутствием чего. И, что гораздо страшнее, кого.

— Догадался, я вижу, — вздохнула прабабушка. — Плата, Миша. У всего есть цена. Даже у того, чему цены нет. И зависит всё от того, как далеко ты готов зайти?

А меня едва не током, как она опасалась, «дёрнуло». Потому что обе мои памяти разом выдали двух киногероев, известных, очень. Из картин двух режиссёров, ещё известнее. В обоих фильмах хватало потустороннего и непознанного. И оба актёра, что Джонни, что Джейсон, задавали себе и зрителю именно этот вопрос.

Как далеко ты готов зайти?

Глава 3

Мотивация

Мысли жгли голову, кажется, даже снаружи. Образы перед глазами менялись, один за другим.

Вот Кирюха бежит вдоль берега Волги по мелководью, поднимая тучи брызг. С Танюхой. И они оба хохочут. И Солнце смеётся вместе с ними, и мы со Светой. А вот он снова улыбается. Но уже один. Монохромно. С фото, где в углу чёрная ленточка.

Вот Петька делает первые шаги, неловко, удивлённо, растопырив руки в разные стороны, будто не доверяя ни своим ногам, ни полу, что внезапно ушёл так далеко вниз. Алина смеётся. В ней пока нет ни ботокса, ни прочих кислот и ядов, но зато есть, кажется, искреннее счастье. То, которое совершенно точно не купишь. А вот та последняя запись на странице Светы в соцсети. Про то, что света в мире стало меньше. И небывало острое чувство фантомных боли и стыда. Никогда ничего подобного не испытывал, потому что был уверен, что прошлого не изменить. До того самого момента, когда понял, что ошибался. Получив подтверждение того, что произошедшее было не случайностью и даже не совпадением, а закономерностью. И то, что подтверждение было получено от прабабушки, тридцать пять лет как покойной, не смущало. Было от чего смутиться и кроме этого.

Таня, что ждала меня в этом настоящем столько лет, и кто знает, встретила ли бабу Дуню с Кощеем в той версии, где у меня уже не было мамы с папой.

Сама товарищ судмедэксперт, не известно, вскрывавшая ли себя, скрывавшаяся ли, там, откуда я перебрался сюда.

Как вообще всё это устроено? Остался ли я сам в том варианте событий? Проснулся ли в старом, брошенном, умершем и вновь воскрешённом доме? Надо ли мне это знать⁈

— Трудно, Мишаня. Ох, как трудно это. Ты погоди думать пока, лишку надумаешь. Послушай ещё меня немножко, — она не приказывала, не рассказывала и не учила. Она просила меня. С какой радости ей было просить не самого умного Миху Петлю? «С той, что он для чего-то ей нужен» — сообщила хвалёная петелинская душная логика. Удивив самим фактом своего наличия.

— А что будет там, откуда я ушёл? — этот вопрос волновал сильнее того, откуда взялась логика.

— А тебе к чему? Хорошо ли там, где нас нет, плохо ли — нам-то какое дело? Нас же там нет, — развела руками бабуля-генерал. И я не смог с ней поспорить.

— Баб Дунь… А если я, например, гипотетически чисто, попаду ещё раз в прошлое. И даже в тот самый его отрезок, где смогу спасти Кирюху… Об этом же не узнаешь ни ты, ни Таня? Ни даже я. Если какой-то «я» в принципе тут останусь.

— Всё так, Миша, всё так, — судя по лицу товарища генерала–лейтенанта, беседа мало того, что представляла для неё интерес, но и доставляла удовольствие. Почему? «Потому что шла так, как бабке было надо» — вылезло опять рациональное мышление.

— Тогда зачем?.. — продолжить, завершить, оформить корректно этот вопрос я не смог. Просто беспомощно посмотрев на Танюху. На её улыбку. Сквозь слёзы.

— А вот это, внучок, самый главный секрет и есть, — проговорила мёртвая бабушка. — В том он, Миша, что на самом деле должно двигать вперёд прогресс, науку, мироздание. И само Время. Не идеалы, Мишаня, какими бы светлыми и гуманистическими они ни были. И не вера, хоть в те самые идеалы, хоть в кого хошь.

— А чего тогда? — ещё сильнее растерялся я. Хотя обе памяти мои давали совершенно определённый ответ на этот краеугольный вопрос. О том, что же именно привело меня сюда. А до этого — на кладбище. А ещё раньше — на Чайковского, 44. К живым родителям. Но сам я будто снова не мог ни признаться в этом себе, ни даже сказать вслух.

— Любовь, Петля. Любовь, — произнесла Таня. А прабабка лишь кивнула утвердительно. И на лице её были гордость и горечь. Но гордости было больше.

Мы посидели ещё некоторое время, но сложных разговоров уже не вели, ни научных, ни исторических, ни философских. Потому что всё, видимо, было уже сказано. Дело, как водится, оставалось за малым. Изменить прошлое. И понять, какое мнение по поводу Танюхиной любви имели американцы, китайские и, возможно, иранские товарищи. Не говоря уж о наших, родных.

Но на наводящие вопросы на этот счёт бабуля то отшучивалась какими-то древними прибаутками, то переводила разговор в другое русло. Давая понять, видимо, что для него было не место. Или не Время. Которое я, кажется, тоже начал вежливо именовать именно так, с заглавной буквы.

Утром я проснулся, удивляясь себе самому. Тело будто и впрямь вчера, как в сказках, побывало в котлах с кипятком, ледяной водой и кипящим молоком. Странно, в молодости ты не чувствуешь этого, самонадеянно воспринимая такие подарки Вселенной, как данность. И лишь с возрастом некоторые начинают понимать старика Эпикура, говорившего, что для счaстья нужно совсем немного — это тело, не страдающee от боли, и душа, свободнaя от тревог. Его науку мне объяснял в марийских дебрях тот самый Рудияр, человек редкой по нынешним временам настойчивости и самообладания. Он говорил о том, как переврали и извратили учение последователи Эпикура, представив его банальным бегством от реальности, стремлением к наслаждениям и пустой, но красивой жизни. Общество потребления шагало по Земле давно, очень давно. А вот философия венаторианства появилась по меркам человечества буквально только что. Но мне нравилась своей прямотой и открытостью, такими же, как у её основоположника, черемисского шамана, тренера по групповому мордобою.

Не то, чтобы в свои сорок с копейками я чувствовал себя старой развалиной. Ну, по крайней мере, не всегда. Но это случалось уже значительно чаще, чем раньше — пятый десяток, как-никак. И уже поглядывал на мужиков «за полста» в зале без удивления, зато с пониманием. Сам только вот пока не дошёл до занятий спортом на постоянной основе. И, кажется, имел все шансы не дойти. По крайней мере, в этой версии развития событий.

Комната, которую вчера особо изучать не было ни времени, ни желания, напоминала стандартный гостиничный номер, советский. Только мебель была получше. И, как выяснилось, сантехника. Всегда почему-то удивляли ванные комнаты, отделанные кафелем, в старых деревянных домах — это же тяжело, нагрузка на лаги и пол какая. Но на этот раз не удивился, приняв душ с комфортом и удовольствием. Удивился, пожалуй, только тому, что шкура была цела и на месте. После вчерашних веников, будто из «колючки-"егозы», ожидал худшего.

— О, а вот и Мишаня проснулся! С добрым утром, внучок!