Узел (СИ) - Дмитриев Олег

— Продолжайте, ефрейтор, — негромко скомандовал Батюшин, когда я отставил опустевший стакан.

— Видите? Здесь бить — слабое место австрийцев, четвёртая армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда, чехи и венгры, воевать они не хотят. Здесь окружить — вторая армия Бём-Ермоли, немцы, но их мало, можно отрезать. Здесь прорвать — первая армия Пфланцер-Балтина, горная местность, но если ударить с флангов — мы сомнём их.

Он смотрел, не моргая.

— И вот ещё. — Я перевернул соседний с картой листок, исписанный мелким почерком. — Здесь генералы, офицеры, чиновники. Предатели. Немецкие агенты, революционеры, масоны и заговорщики.

Батюин поднял листок, вчитался. И лицо его каменело с каждой новой строкой, с каждой фамилией.

— Здесь… здесь великий князь Николай Николаевич. Генералы Рузский и Алексеев. Родзянко, Милюков, Керенский. Ты обвиняешь…

— Не я, а сам Господь Бог, словами Георгия Победоносца! — перебил я. — Великий князь Николай Николаевич — масон, ложа «Великий Восток Франции», он хочет свергнуть Государя и стать регентом. Рузский будет в числе тех, кто в феврале семнадцатого заставит Государя отречься от престола. Алексеев — немецкий агент, передаёт сведения через Стокгольм. Родзянко, Гучков, Милюков — заговорщики, готовят дворцовый переворот. Керенский — социалист, масон, будущий премьер Временного правительства, сдаст Россию большевикам, у которых сейчас нет силы, и в это пока трудно даже поверить. Но английское золото, если мерить его вагонами, невероятно укрепляет авторитет какой угодно партии в крайне сжатые сроки.

— Это… это невозможно проверить…

— Возможно! — я ткнул пальцем в листок. — Вот генерал Алексеев. Вы обнаружите его переписку. Он пишет письма шведскому промышленнику Вальденбергу. Через него установлена связь с немцами. Вот Родзянко, у него на даче в Кисловодске собираются заговорщики, уже давно. Есть даже протоколы, они хранят их для истории. Гучков финансирует «Союз земств и городов» — прикрытие для революционной агитации.

Генерал-майор сел на диван, держа лист в руках. После сложил его и убрал в карман брюк.

— Если хоть слово из этого правда — это государственная измена. Десятки, если не сотни людей. Высшие чины, это невероятно…

— Правда, — я сел рядом. — И к ужасу моему — вся, от слова до слова. И если не арестовать их сегодня — завтра уже будет поздно. В ночь убьют Григория Ефимовича, и это будто станет первым камнем. После — камнепад, обвал, катастрофа. Февраль — революция. Октябрь — большевики. Июль восемнадцатого — расстрел Царской Семьи.

— Расстрел? — Распутин дёрнулся. — Детей? Алексея? Девочек?

— Всех, — я кивнул. — И Папу, и Маму, и Малыша.

Теперь дёрнулись они оба, и старец, что обошёл меня и стоял теперь по правую руку, и сидевший на диване Батюшин. Он — от того, что за такие панибратские прозвания императора и императрицы Российских многие ненавидели выскочку и жулика, святого целителя. Сам Распутин — из-за того, что то, как он называл цесаревича, тоже знали от силы человек пять, и этому странному измождённому солдату не откуда было взяться в их числе.

— В подвале, в Екатеринбурге. Ночью расстреляют из револьверов и винтовок, добьют штыками. Потом тела обольют серной кислотой, чтобы не опознали. Сожгут, а останки закопают, чтобы никто и никогда не нашёл. Чтобы не было святынь и мучеников.

Распутин зарыдал, громко, навзрыд, и схватился за голову.

— Господи! Господи Всемилостивый, да как же это?.. Дети же, дети… Невинные…

Батюшин извлёк жилетные часы на цепочке, откинул крышку, потом поднялся рывком и подошёл к окну. Постоял, глядя на валивший снег, хотя, скорее, на что-то, а ещё скорее — на кого-то ещё, помимо снега. Потом обернулся.

— Кто ты?

— Ефрейтор Лейб-гвардии Семёновского полку Фаддей Михайлов, Ваше превосходительство. Мне нечего добавить, — твёрдо ответил я.

— Ангел, — он усмехнулся недобро. — Ангел, который знает секретные планы Генштаба, который знает имена агентов, имеет доступ к архивам военной контрразведки, которого и у меня-то нет. Ангел, который…

— Ангел, который хочет спасти Россию! — рявкнул Распутин. И сразу же зачастил, — Николай Степаныч, милый мой, я знаю, ты не веришь. Но ты проверь! Хоть что-то, хоть одно имя, хоть слово его! И если правда — действуй. Немедленно! А коли солгал тебе Фаддей — руби-стреляй его, а с ним и меня сразу. А чтоб беды не нажить — бумагу напишу тебе, что я шпион. Сам придумаешь, чей. Чтобы Царица-Матушка не озлилась на тебя.

Генерал смотрел на старца очень внимательно и молчал. Явно прорабатывая варианты того, чем могут обернуться оба предложенных исхода. А потом кивнул.

— Хорошо. Я проверю. Но если это провокация…

— Не провокация, — я выпрямился до хруста, и в глазах снова кружились чёрно-белые мухи по краям картинки. Зашатался. Распутин подхватил под руку. — Это спасение, Ваше превосходительство. Это последний шанс.

Батюшин опустился за стол, придвинув бумагу. Достал откуда-то остро, «по-папиному», очиненный карандаш. И почему-то именно вид этого тонкого грифеля подарил мне первую за день надежду на то, что у меня были шансы. Были и сохранялись, штопаный рукав.

— Говори, Фаддей. Очень подробно. Сперва о том, что нужно Брусилову для победы?

Я опустился на стул, который развернул и подвинул мне сам Григорий Ефимович Распутин. Но как-то даже не обратив на это никакого внимания.

— Первое: снаряды. Тяжёлые. Сто двадцать два миллиметра для Крупповских гаубиц и шестидюймовые, для осадных пушек Шнейдера. По сто на орудие в сутки. На два месяца. Это… — я считал в уме, — это двести тысяч снарядов. Они сейчас есть на складах в Москве, Туле, Брянске, и подвезти их по железной дороге займёт три недели.

Генерал-майор военной контрразведки торопливо записывал за ефрейтором. Скажи кому…

— Второе: резервы. Гвардейский корпус, что сейчас стоит под Петроградом, охраняет столицу. Перебросить на Юго-Западный фронт. Это ещё пятьдесят тысяч штыков, да не просто штыков, а гвардейцев! Эти прорвут любую оборону.

— Гвардию? — нахмурился Батюшин. — Но тогда Петроград…

— На Петроград не нападут немцы, им не дойти до столицы, — снова перебил я. — Нападут свои, революционеры. Но если вы арестуете их главных сегодня — нападать станет некому. Гвардия нужна на фронте, на войне с врагом, а не в столице, для защиты от своего же народа.

— Продолжай, — недовольно перебил он. А я с явным опозданием подумал, что увлекаться вольнодумством в беседах с генералами контрразведки — очень плохая примета. Смертельно плохая.

— Третье: свобода действий для Брусилова. Сейчас он подчиняется Ставке, Алексееву. Алексеев тормозит, перестраховывается, требует никому не нужных согласований, чтобы снять с себя ответственность. Нужно дать Брусилову полномочия командующего Юго-Западным направлением. Пусть сам решает, где и когда наступать.

— Это значит отстранить Алексеева.

— Да. И арестовать, как немецкого агента.

Батюшин поднял глаза, по-прежнему цепкие.

— У тебя есть доказательства?

— У Вас будут, Ваше превосходительство. В Могилёве, в штабе Ставки, в кабинете Алексеева, в сейфе за портретом Государя — папка с шифрованной перепиской. Ключ к шифру — в записной книжке Алексеева, в кармане шинели. Это наверняка выйдет проверить быстро. Зная, насколько высока цена.

— Называй меня по имени-отчеству, Фаддей. Если это правда… если Алексеев действительно предатель… Боже мой… — другой бы на моём месте, пожалуй, только что в ладоши не захлопал: ну как же, дворянин, генерал-майор дозволил без величаний! Но я и не подумал. Я помнил и знал слишком многое для этого дореволюционного времени, знал, как вербуют и как агитируют.

— Четвёртое, — я продолжал так, будто не расслышал предложения Николая Степановича. И он, кажется, тоже это отметил. Потому что написанное им на листе и весь объём фиксируемой и анализируемой им прямо сейчас информации сильно, невероятно сильно отличались. — Западный фронт. Генерала Эверта целесообразнее отстранить, заменить на генерала Гурко. Василий Иосифович — боец, а не бюрократ-перестраховщик. Он сможет своевременно поддержать наступление Брусилова, ударит с севера, отвлечёт на себя немецкие резервы.