Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ) - "Afael"

Он щёлкнул пальцами, и Степаныч с двумя слугами подошёл к дальнему столу. Сняли полотенца с окороков.

— Это, — Данила указал рукой, — мясо, которого нет ни в одной лавке до самых южных границ. Некоторые из вас, — он кивнул Линькову, который подался вперёд всем телом, — уже пробовали. Остальным предстоит первый раз.

Данила подошёл к ближайшему окороку, взял длинный узкий нож и начал резать. Тонкий рубиновый лепесток отделился и лёг на нож, просвечивая насквозь в свете свечей.

— Ох ты ж… — выдохнул Шуйский, привстав с места.

— Это что, мясо? — его жена вытянула шею. — Оно же прозрачное!

— Вяленый окорок особой выделки, — Данила раскладывал ломтики по серебряному блюду. — Зреет по секретной технологии, без огня и дыма. Пробуйте, господа.

Блюдо пошло по рукам. Линьков схватил первым — его жена не зря скандалила, боярин набросился на хамон так, будто его месяц не кормили. Водянников взял ломтик двумя пальцами, осмотрел с подозрением, понюхал и аккуратно положил на язык. Басманов откусил по-солдатски — без церемоний, — прожевал и замер с открытым ртом. Боярыня Морозова откусила кусочек, закрыла глаза и тихо простонала так, что её муж, будь он здесь, забеспокоился бы.

Демидов наблюдал за ними, не притрагиваясь к еде.

Данила заметил это и подошёл к нему с отдельным блюдом, на которое положил три идеальных ломтика.

— Фрол Лукич, — сказал он тихо, наклонившись. — Это для вас нарезано.

Демидов посмотрел на него, потом на мясо. Взял ломтик и положил в рот.

Данила ждал.

Глава Гостиной сотни жевал медленно. Лицо его не изменилось, только глаза чуть сузились.

— Хорошо, — сказал он наконец. Просто — «хорошо».

Данила знал, что от Демидова это был высший комплимент.

— А теперь, — Данила повернулся к остальным и поднял руку, — второе блюдо. И прошу вас, господа и дамы, не пугайтесь.

Степаныч снял полотенца с сырных головок. По зале поплыл тот самый запах, от которого Архип шесть дней крестился на козлах.

Боярыня Морозова прижала платок к носу.

— Данила Петрович, это что⁈

— Это, Аглая Дмитриевна, сыр с благородной плесенью. Да-да, с плесенью. Не надо на меня так смотреть, я в своём уме. Сейчас покажу.

Данила взял нож, разрезал головку пополам. На срезе открылась кремовая мякоть, пронизанная голубоватыми прожилками. Красиво, если знаешь, что это такое. Жутковато, если не знаешь.

— Вот так выглядит, — он показал срез гостям. — А вот так пробуется.

Он отрезал кусок и демонстративно отправил в рот. Прожевал, запил вином и блаженно улыбнулся.

— Ну? — он обвёл гостей взглядом. — Кто смелый?

Линьков, уже разогретый хамоном, схватил кусок первым.

— Пётр Ильич, не торопись, — попытался предупредить Данила, но было поздно. Боярин запихнул в рот щедрый ломоть и начал жевать.

Лицо его вытянулось, потом скривилось, а глаза полезли на лоб. Данила на секунду испугался, что боярин выплюнет, но тут Линьков сглотнул, открыл рот, подышал — и полез за вторым куском.

— Дьявольщина, — выдохнул он. — Бьёт по языку как кулаком, но оторваться невозможно.

Водянников попробовал следующим. Откусил осторожно, прожевал с каменным лицом, проглотил. Помолчал. Потом повернулся к Даниле и спросил единственно важный для купца вопрос:

— Сколько?

— Не торопись, Ерофей Кузьмич, — Данила поднял ладонь. — Сначала попробуй с вином.

Он налил Водянникову своего лучшего южного красного. Купец отпил, закусил сыром — и впервые за вечер на его лице появилось удивление.

— Они друг друга тянут, — сказал он медленно. — Вино и сыр.

— Именно, — Данила расплылся в улыбке. — Вино раскрывает сыр, сыр раскрывает вино. Идеальная пара. Как муж и жена, только лучше.

— Потому что не скандалит, — буркнул Басманов, уже жующий третий кусок.

Боярыня Морозова наконец решилась. Взяла крошечный кусочек двумя пальцами, понюхала с видом мученицы, положила на язык — и через три секунды потянулась за вторым.

— Данила Петрович, — сказала она с расстановкой, — если вы мне не продадите головку этого… этого ужаса… я вам жизнь испорчу.

— Аглая Дмитриевна, для вас — всё что угодно, — Данила поклонился. — Но сначала — аукцион.

Слово «аукцион» прокатилось по зале, и гости разом подобрались. Шуйский отставил кубок. Водянников выпрямился. Даже Демидов — Данила заметил — чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Значит так, — Данила встал во главе стола. — У меня есть десять ног вяленого мяса и тридцать головок сыра. Мяса в этой комнате хватит не всем, сыра — тем более. Поэтому продаём с торгов. Кто даст больше — тот и увезёт.

— Начальная цена? — быстро спросил Водянников.

— Мясо — двадцать золотых за ногу. Сыр — пять золотых за головку.

В зале повисла тишина. Потом Линьков присвистнул.

— Данила Петрович, за двадцать золотых я могу целую деревню купить.

— Можешь, Пётр Ильич. А толку? Деревня у каждого есть, а такого мяса — ни у кого. Ты сам попробовал и знаешь, чего оно стоит. Вопрос простой — хочешь быть единственным в Княжеграде, у кого на столе лежит чудо? Или хочешь потом кусать локти, когда это чудо будет стоять у соседа?

Линьков заёрзал на стуле. Данила видел борьбу в его глазах — жаба душила, но жаба проигрывала, потому что боярское тщеславие душило сильнее.

— Двадцать пять, — сказал Линьков.

— Тридцать, — немедленно отозвался Шуйский.

— Тридцать пять, — подал голос Басманов из своего угла, и все повернулись к нему с удивлением. Воевода пожал плечами. — Именины. Гости. Надо чем-то удивлять.

Данила ликовал, но виду не подавал. Через десять минут торгов первая нога хамона ушла Линькову за сорок золотых. Вторая — Шуйскому за тридцать пять. Басманов забрал свою за тридцать и сразу заказал ещё две к именинам, по любой цене. Гости разбирали ноги споро.

С сыром было ещё веселее. Боярыня Морозова, войдя в раж, перебила Водянникова на головке дорблю и заплатила восемь золотых с таким выражением, будто выиграла войну. Водянников, мрачнея с каждой потерянной головкой, в конце концов купил оптом пять штук за сорок золотых — и только тогда успокоился.

Данила стоял за столом и резал ломтики для дегустации, подливал вино, шутил, подначивал, разогревал аукцион — и краем глаза следил за Демидовым.

Глава Гостиной сотни не участвовал в торгах. Он сидел в своём кресле, пил вино, иногда брал ломтик хамона или кусочек сыра — и молча наблюдал. Данила знал этот его взгляд. Демидов не сыр покупал, а информацию.

Когда своеобразный аукцион закончился — все ноги ушли, двадцать три головки из тридцати проданы, итого на столе лежала гора золота, от которой у Данилы сладко кружилась голова — гости начали расходиться. Шумные, довольные, нагруженные свёртками. Боярыня Морозова унесла свои головки сыра прижатыми к груди, как младенцев, и Данила был абсолютно уверен, что завтра к полудню о сегодняшнем вечере будет знать весь Княжеград.

Демидов не двинулся с места.

Данила ждал этого. Собственно, ради этого всё и затевалось. Аукцион, шум, торги — это была наживка, а рыба — вот она, сидит в кресле и крутит в пальцах серебряный кубок.

Когда последний гость вышел и дверь закрылась, Данила кивнул Степанычу. Тот вывел слуг, забрал посуду и тоже исчез.

Они остались вдвоем.

— Ну, — сказал Демидов, — рассказывай.

Глава 24

Данила сел напротив Демидова, плеснул себе вина и сделал глоток. После трёх часов непрерывного представления горло пересохло, ноги гудели, а голова, наоборот, работала ясно и остро, как всегда, когда пахло по-настоящему большим делом.

— Фрол Лукич, — начал он, — ты сейчас видел, как почти все свиные ноги и головки сыра ушли за вечер. Сколько я выручил, ты сам посчитал, я в этом не сомневаюсь.

— Триста двенадцать золотых, — сказал Демидов. — Я считал.

Данила хмыкнул. Он сам ещё не подбил итог, а этот уже всё сложил в голове.

— Триста двенадцать. За товар, который обошёлся мне в горсть серебра и две недели ожидания. Неплохо, правда?