Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр

Колпачок в кармане Тарасова щёлкнул в последний раз, и ручка треснула.

— Испробовали всё⁈ — Тарасов развернулся от окна и грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка Зиновьевой. — Мы сделали всё возможное, да⁈ Кто-нибудь в этой комнате может мне сказать, от чего он умер? Хоть кто-нибудь⁈ Мужик пришёл к нам на своих ногах. Сам разделся, лёг на кушетку, ещё шутил про своего лекаря. А через сутки мы стоим над ним и не можем продавить ему грудину, потому что он статуя! Я реаниматолог, я уже давно вытаскиваю людей с того света, а сейчас почувствовал полную беспомощность! Какого хрена мы тут сидим со всеми нашими дипломами, если мы ни хрена не можем⁈

— Прекрати истерику, Глеб.

Зиновьева не повысила голоса. Она поставила кружку, сняла очки и посмотрела на Тарасова поверх стола, и взгляд этот по температуре подходил для хранения вакцин.

— Так бывает. Со всеми бывает. Пациенты умирают, в том числе непонятно от чего, и для этого придумали патологоанатомов. Мы лекари, Глеб. Мы не боги. Никогда ими не были.

— Остыньте оба, — пробасил Коровин от двери. Он не пошевелился на своём стуле, и от этой неподвижности его бас прозвучал весомее любого окрика. — Покойнику ваша грызня без надобности, а живым работать сегодня.

Стало тихо. Тарасов отвернулся к окну, упёрся ладонями в подоконник, а плечи его ходили в такт дыханию. Зиновьева вернула очки на переносицу. Ордынская в углу перестала растирать пальцы.

И в этой тишине заговорил Грач.

— Это я виноват, — сказал он.

Бокс в реанимации Кобрук подготовила такой, что не стыдно было бы показать столичной комиссии — нейромониторинг, свежий аппарат ИВЛ, отдельный пост. Сама.

Анна Витальевна встретила нас в приёмном, в халате поверх делового костюма. За время, пока носилки катились по коридору, успела задать мне одиннадцать вопросов, на десять из которых получила ответ. Одиннадцатый — «Как вы сами, Илья Григорьевич?» — я честно пропустил мимо.

В боксе нас ждал Шаповалов.

Игорь Степанович стоял у изголовья приготовленной кровати, сцепив руки за спиной, и по тому, как он осмотрел носилки, аппаратуру и меня, я понял, что принимать пациентку он будет лично.

Мы переложили Анну, подключили её к стационарному монитору, и я рассказал всё — диагноз, объём операции, время ишемии, динамика за это время, дозы вазопрессоров по часам. Шаповалов слушал, не перебивая, и кивнул один раз, в самом конце.

— Принял, — сказал он. — Дальше моя смена. Параметры пишем каждые пятнадцать минут, неврологический статус — каждый час. Сюда я никого, кроме своих, не пущу, и под «своими» я понимаю список из четырёх фамилий, который согласую с тобой.

— Спасибо, Игорь Степанович.

— Благодарить будешь, когда она откроет глаза. — Он посмотрел на лицо Анны, на трубку, уходящую к аппарату, и его голос потерял привычную язвительную сухость. — Похожа на тебя. Линия скул, лоб. Я почему-то думал, что ты пошёл в отца.

Знал бы он, до какой степени попал в точку, но эту тему я обсуждать не собирался ни с ним, ни с кем-либо ещё. Ника опустилась на стул у стены, положила руку на живот, и я увидел, что она держится на одном характере. Токсикоз плюс восемь часов полёта плюс трое суток без нормального сна складывались в сумму, которую беременной женщине носить запрещено.

— Так, — сказал я. — Ника едет домой и спит. Лемигов, вы ведь возвращаетесь на подстанцию мимо реки?

— Нет, — мотнула головой Ника. — Я останусь с тобой.

— Но… — начал было я.

Ника посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял — возражения не принимаются.

Шаповалов повернулся от монитора.

— В Центр сходи обязательно, — сказал он, и от его тона я насторожился. — Этой ночью они потеряли пациента. Первого за всё время. Мне доложили в семь утра, подробностей не знаю, кроме одной — случай дикий, на вскрытие уже заявлена Гильдия. Иди, Илья. Ребят сейчас нельзя оставлять вариться в собственном соку. Здесь постою я.

Фырк на моём плече присвистнул. Я посмотрел на Анну. Монитор держал ровные семьдесят шесть, — потом на Шаповалова и пошёл к выходу, на ходу стягивая одолженный в приёмном халат.

— Гривастый, кстати, уже на посту, — сообщил Фырк мне в ухо. — Заполз в астрал и улёгся поперёк бокса твоей матери. У него после бункера традиция такая — лежать поперёк. Говорит, так его сначала придётся подвинуть.

До Центра было четыре минуты быстрым шагом через коридор, но я решил пройти через двор. Время то же, но хоть свежим воздухом можно подышать.

Дождь почти перестал, от мокрого асфальта поднимался запах летней пыли, прибитой водой, и где-то за корпусами дребезжал первый троллейбус. Город жил обычным вторником и не подозревал, что я вернулся, что в реанимации лежит единственный живой конвертер Искры, а на хвосте у нашей семьи висит программа с названием «Ответ на Пакт».

Двор я пересёк, прокручивая в голове список дел на сутки, и список этот рассыпался на пункте втором, когда я вошёл в холл Центра и услышал через приоткрытую дверь ординаторской голос Грача.

— … снова поверил в неизбежность, — говорил Грач глухо, на одной ноте. — В то, что бывают случаи, которые нельзя решить. Разумовский бы не отступил. Он бы вцепился и копал, пока не нашёл причину, потому что причина есть всегда. А я согласился со смертью практически сразу. Выходит, я так ничему и не научился. И все мои знания бесполезны, если первая же невозможная вещь запирает их на ключ.

Я толкнул дверь и встал в проёме.

— Что здесь происходит?

Шесть голов повернулись ко мне одновременно. Некоторое время в ординаторской стояла полная тишина. И я успел рассмотреть всех — серого Грача у доски, Зиновьеву, Тарасова с побелевшими ноздрями у окна, Коровина на стуле у двери, Ордынскую в углу, замершую с переплетёнными пальцами.

Выглядела моя команда так, как выглядит хирургическая бригада после потерянного на столе пациента, и для людей, не спавших вторые сутки, держались они достойно.

Первым опомнился Семён.

— Илья… — он поднялся, качнув стол. — Ты… Ты же должен быть в Османской империи.

— Был. Вернулся час назад, прямым дирижаблем,. — Я вошёл и закрыл за собой дверь. — Шаповалов сказал, ночью вы потеряли пациента. Докладывайте.

Доложил Семён. Говорил он по делу, без оправданий, с хронологией по минутам, и за эти четыре минуты я зауважал его ещё на градус больше. Так докладывают лекари, успевшие понять, что разбор существует для дела.

Пациент Лощинин, сорок один год, обратился позавчера утром, с виду здоровый и подтянутый, а вместо жалобы привёз вердикт своего личного лекаря — потомственный маг при плановом осмотре Искрой заявил ему, что внутренний резерв исчерпан и жить пациенту до конца месяца.

Идеальные анализы при каменной печени и перикардиальном выпоте. Стернальная пункция, аспират, под микроскопом структуры, которых не бывает в живой ткани. Гипотеза Грача о суррогате на перфторуглеродах, несущем алхимическую программу. Сцинтиграфия с технецием — суррогат распределён по всему телу, без центра, без узла, который можно выключить. Через шесть часов после изотопа появились серебряные глаза, асистолия, окаменение миокарда. Смерть констатирована в шесть часов четырнадцать минут.

— Кто решился на изотоп? — спросил я.

— Я, — сказал Семён. — Риск оценивал в девяносто процентов. Шанс без этого ноль. Я подумал, что ты бы рискнул.

— Да, я бы рискнул, — сказал я. Семён моргнул, и я добавил: — И получил бы, судя по всему, тот же результат, потому что программа суррогата отреагировала на компрометацию. Мы упёрлись в механизм, заложенный тем, кто эту дрянь построил. С виной разберёмся, когда поймём, в чём она состоит, а для этого мне нужно увидеть пациента. Где он?

— В процедурной, — сказала Зиновьева. — Санитары из морга приедут к десяти, Гильдия запретила перемещать тело до приезда их эксперта, а эксперт едет из Владимира.

— Прекрасно. Значит, у нас есть час форы перед бюрократией. Карту, плёнки и сцинтиграммы — мне на стол. Идёмте.