Шеф с системой. Великий турнир (СИ) - "Afael"

Трибуны не дышали. Об этом пари шептался весь город, но одно дело шёпот, другое — слово самого Князя на всю арену.

— Ставки были такие. Проигрывает он — идёт ко мне в вечную службу, без права уйти, и условия диктую я. Проигрываю я — отступаюсь. От него, от его людей, от Вольного Града, на которые я объявил свои права. Все слышали ставку? — Он обвёл трибуны взглядом. — Теперь слушайте итог.

Всеволод повернулся ко мне. Секунду смотрел, и в его глазах я увидел знакомый прищур игрока, выкладывающего карту.

— Я проиграл.

Арена ахнула одним огромным ртом. Князья не произносят этого слова. Князья говорят «отложим», «переменились обстоятельства», «на то была моя воля». Всеволод сказал «проиграл», стоя на помосте, при Патриархе и свидетелях, и цену этого слова здесь понимал каждый торговец с галёрки.

— Проиграл честно, — продолжил он в звенящей тишине. — Слово князя дано. Отныне я не имею притязаний ни на пять районов Вольного Града, ни на вольности этого города. Ряд восстановлен, и я его чту. — Он сделал короткую паузу. — И я отступаюсь от повара Веверина. Никто из моих людей больше не придёт за ним. Это слышали все.

Совет Господ в ложе зашевелился. Вершинин что-то быстро сказал Голицыну, и оба заулыбались в бороды. Старики выиграли свою партию: Князь, нарушивший древний Ряд, публично вернулся в его берега, и сломал ему хребет не войско, а тарелка жареной репы.

— Это долг по ставке, — сказал Всеволод. — Долг я отдал. Теперь скажу от себя.

Он повернулся в сторону Слободки. Туда, где за ареной торчали над крышами шпиль моего трактира и вывеска с головой дракона.

— Слободка нынче земля белая, из-под городского тягла выведенная, под моей рукой. Так вот моя воля. Жалую её роду Вевериных. В вотчину, наследно, с ярмаркой, рядами и всем, что там построено и построится. — Он усмехнулся одним углом рта. — Веверин её отстроил, Веверин её кормил, Веверин за неё в огонь лазил. Кому ж ещё. Пусть хоть одна земля на Севере принадлежит тому, кто её заслужил, а не тому, кто её захватил.

Вот теперь арена взорвалась по-настоящему.

Галёрка ревела, слободские обнимались, Тимка рядом со мной подпрыгивал и тряс Макара за плечи, что-то беззвучно вопя в общем грохоте. Наташка ревела в голос, уже не скрываясь, прижав рупор к груди, как ребёнка. Гришка дёргал меня за фартук снизу:

— Саш! Саш, это чего, Слободка теперь наша⁈ Совсем наша⁈

— Совсем, — сказал я.

— И школу никто не отберёт⁈

— Никто.

Гришка испустил вопль такой чистоты, что перекрыл на миг всю арену, и умчался делиться с остальными.

А я смотрел на Всеволода.

Князь стоял среди этого шторма, пережидая, и по его лицу гуляла та самая ласковая усмешка, от которой я всегда настораживался. Проигравшие так не улыбаются. Так улыбается игрок, который отдал ферзя и смотрит, как противник радостно тянется за ним через всю доску.

Он поймал мой взгляд. Усмешка стала на волос шире.

— Не спеши радоваться, Веверин, — сказал он негромко, только для меня, пока арена ревела. — Я ещё не закончил.

И поднял руку, требуя тишины.

Рука Князя висела в воздухе, и арена стихала под ней. На это ушло время. Слободка не хотела замолкать, галёрка дожёвывала своё счастье, но тишина всё-таки настала. Все уже поняли, что представление не кончилось.

— Я сказал, что отступаюсь от повара, — произнёс Всеволод. — Слово в силе. Но перед тем, как отступиться, скажу городу, от кого я отступаюсь. Вы думаете, что знаете. Вы не знаете.

Он неторопливо прошёл вдоль края помоста. Остановился у моего стола, посмотрел на ведро с осевшим льдом, на чёрный сотейник, тронул пальцем доску в рубиновых разводах. Осмотр он проводил обстоятельно, как принимают крепость.

— Раньше я думал, что он наглец, который вкусно жарит мясо. Таких при любом дворе десяток. — Князь поднял с доски обрезок террина, оставшийся от нарезки, повертел на свету, разглядывая слои. — А сегодня я смотрел, как этот наглец делает золото. Из репы. Он взял самый дешёвый корень нашей земли и побил им лучшую школу Запада.

Он положил обрезок и повернулся к трибунам.

— А теперь думайте вместе со мной. Если один человек делает такое на одной кухне, что будет, если дать ему весь Север?

По ярусам пошёл шорох. В ложе Совета Вершинин перестал улыбаться и подался вперёд. Мстислав медленно выпрямлялся. Оболенский смотрел на своего государя с лицом человека, который знает текст заранее и следит только за исполнением.

А я почувствовал, как под рёбрами у меня начинает разгораться нехороший весёлый огонёк. Вторая карта шла на стол. Я даже знал, какая, мы её вместе рисовали в трясущейся карете. Я не знал только, что он выложит её здесь.

— Северу нужны мечи, — сказал Всеволод. — Мечей у меня довольно. Но мечами сыт не будешь, а голодная земля не держит никаких мечей. Это я понял недавно. — Он сделал паузу, ровно такую, чтобы каждый успел спросить себя, когда именно Князь это понял и что с ним случилось. — Поэтому слушайте мою волю. Созываю Большой Совет в столице. Все рода, все, кто носит боярское имя должны на него прибыть. Первый раз за двадцать лет.

Арена зашепталась. Галёрка притихла, зато нижние ряды пришли в движение. Большой Совет не созывали два десятилетия, и каждый боярин понимал, что такие вещи не объявляют ради застолья.

— Совет будет решать, как Северу жить дальше. Торговля, мануфактуры, войсковой припас, хлеб. — Всеволод, тем временем, продолжил. — И отвечать за продовольствие Севера на этом Совете будет человек, которого я туда вызываю. Государев человек, с моим словом и моей печатью.

Он повернулся ко мне. Вся арена повернулась вместе с ним.

— Александр Веверин. Жду тебя в столице к Совету.

Вот так. При Патриархе, при Совете Господ и куче свидетелей, через минуту после клятвы, что никто из его людей больше за мной не придёт. Зачем приходить за тем, кого вызвали при всём городе. Откажусь — растопчу всё, что сам сегодня наговорил про сытую землю, про репу и людей. Соглашусь — впрягусь в воз размером с державу, без права переиграть условия в тихой комнате.

Он отдал ферзя и забрал доску.

Я стоял и, честное слово, любовался. Шесть дней назад этот человек лежал пластом и слушал мои лекции про торговые цепочки. Сегодня он взял мой же план, обернул его своей волей и подал так, что теперь это его милость и дальновидность. И ведь ни словом не солгал, ни один пункт нашего уговора не тронул. На равных, как договаривались. Просто равенство он объявил на своём поле. Сукин кот.

Учитесь, Александр. Вот как выглядит княжеская школа. У них тоже есть свой нож, и точат его поколениями.

— Ну? — сказал Всеволод негромко, и ласковая усмешка вернулась на место. — Что молчишь, государев человек? Или мне тебя уговаривать при всех?

Арена ждала. Наташа стояла с поднятым рупором, боясь дохнуть. У края помоста Матвей смотрел на меня во все глаза, и Тимка впервые в жизни молчал.

Я взял с доски полотенце. Вытер руки, не торопясь, по пальцу. Положил.

— Уговаривать не надо, — сказал я. — Только у меня условие, Государь.

Бровь Князя поползла вверх. По арене прошелестел изумлённый смешок: рыжий торгуется с Великим Князем на глазах у города.

— Какое?

— На Совете кормлю я. Ваша дворцовая кухня пусть отдохнёт. Если уж решать судьбу Севера, то не на пустой желудок. За голодным столом ещё ни одна держава ничего путного не решила.

Секунда тишины. Потом Всеволод расхохотался.

В голос, запрокинув голову, держась ладонью за зашитый бок, и арена, выдохнув, грохнула следом. Смеялась галёрка, смеялась ложа, ржал Захар, перекрывая ближние ряды, взвизгивала от восторга Наташа. Князь отсмеялся, поморщился, прижав рёбра, и протянул мне руку.

— По рукам, повар. Кормишь ты.

Я пожал. Жила выдержала, отметил я привычно. Хорошо срослось.

— Ну а теперь, — Всеволод развернулся к трибунам, не выпуская моей руки, и вскинул её вместе со своей вверх, — празднуйте! Слободка, твой день!