Имперский повар 6 (СИ) - Фарг Вадим

На столе, на ледяной крошке, возлежала стерлядь. Царская рыба. Длинный нос, костяные жучки вдоль хребта, хищный и одновременно благородный вид. Она смотрела на меня мутным глазом, словно спрашивала: «Ну и что ты мне сделаешь, выскочка?»

— Осетровые, — вздохнул я с ностальгией. — Капризные, скользкие, словно чиновник перед налоговой проверкой.

Верещагин хмыкнул, оценив сравнение.

— Приступайте, коллега. Покажите ваш «натуральный» класс.

Я кивнул. Стерлядь была хороша, свежая, упругая. Но покрыта той самой слизью, которая может испортить любое блюдо, превратив его в сопливое нечто. Я взял миску с крупной каменной солью. Не жалея, зачерпнул горсть.

— Соль здесь не для вкуса, — пояснил я, работая на камеру, но глядя только на рыбу. — Соль здесь как наждак.

Я с силой провёл ладонью по тёмной спине рыбы. Раздался характерный звук — ш-ш-шух. Жёсткий, неприятный и скрежещущий. Слизь под солью сворачивалась, превращаясь в серую пену. Я тёр рыбу, как трут спину в бане, без жалости. Верещагин наблюдал, скрестив руки на груди. Его повара вытянули шеи, но с места не сдвинулись.

— Бумажные полотенца, — скомандовал я.

Мне тут же протянули рулон. Я начал стирать соль вместе с грязью. Белая бумага мгновенно становилась серой, почти чёрной. Рыба под моими руками преображалась. Тусклая, скользкая шкура начинала скрипеть от чистоты, приобретая благородный матовый блеск.

— Многие повара просто моют водой, — заметил Верещагин. — Ленятся.

— Вода не смоет суть, — буркнул я, переворачивая тушку брюхом вверх. — Теперь самое интересное. Визига.

Я взял короткий нож, сделал аккуратный надрез у головы, перерубая хрящ, но не касаясь мяса. Потом такой же надрез у хвоста. Верещагин одобрительно кивнул. Это был тест на профессионализм. Многие современные «маги кулинарии» вообще не знали, что такое визига, и запекали рыбу целиком. А потом удивлялись, почему рыбу скрючило, как паралитика, а вкус отдавал тиной.

Я подцепил кончиком ножа белый шнур внутри разреза. Спинная хорда. Она была плотная, похожая на толстую леску или червя. Я ухватил её пальцами, обёрнутыми в салфетку, и начал тянуть. Медленно и плавно.

Рыба издала тихий, едва слышный скрип. Казалось, она сопротивляется. Если порвать визигу внутри — пиши пропало, выковыривать её потом замучаешься. Но я тянул уверенно. Сорок лет опыта в прошлом мире и молодые сильные руки в этом — убойное сочетание. Белый шнур вышел целиком, длинный, сантиметров сорок.

— Чистая работа, — признал Верещагин. — Многие забывают. А зря. Испортит форму, да и вкус исказит.

— Теперь начинка, — я отодвинул рыбу и пододвинул доску.

Зелень. Много зелени. Петрушка, укроп, немного зелёного лука. Я рубил быстро, нож стучал по доске пулемётной очередью. Аромат свежей травы ударил в нос, перебивая запах сырой рыбы. Лимон. Я снял цедру мелкой тёркой, только жёлтую часть, самую ароматную, не задевая горькую белую корку. Смешал зелень, цедру, добавил чёрного перца, который сам же размолол в ступке пять минут назад, и немного сливочного масла.

— Просто, — констатировал мэтр.

— Гениальное всегда просто, — ответил я, фаршируя брюхо стерляди этой смесью. — Зелень даст аромат изнутри, масло пропитает мясо, лимон уберёт тяжесть.

Верещагин подошёл ближе. В его руке появилась маленькая, изящная шкатулка из тёмного дерева.

— Позволите? — спросил он.

Я напрягся. Моя первая реакция — рявкнуть «нет» и ударить по руке. Но я помнил, где нахожусь. Это дипломатия и дуэт. Я не могу навязывать только свои правила в его доме.

— Смотря что там, — осторожно сказал я.

— Ничего сверхъестественного, Игорь, — в голосе старика прозвучала лёгкая обида. — Это «Пыльца Северного Ветра». Настоящая, высшая магия. Она не меняет вкус. Она дает… структуру. Холод, который сохранит сочность даже в печи.

Он открыл шкатулку. Внутри лежал голубоватый порошок, от которого действительно веяло морозной свежестью, как от открытого окна зимой.

— Щепотку, — согласился я. — Как приправу. Не как замену.

Верещагин кивнул и изящным движением, словно солил суп, бросил щепотку голубой пыли внутрь рыбы, прямо на мою зелень. По кухне пронёсся лёгкий вздох сквозняка, хотя окна были закрыты.

— В печь? — спросил он.

— В печь, — подтвердил я, укладывая рыбу на противень, выстланный кольцами репчатого лука, чтобы не пригорела.

Пока рыба пеклась, мы молчали. Света снимала крупные планы: огонь в печи, наши лица, руки, вытирающие стол. Это было странное молчание. Не враждебное, а оценивающее. Мы были как два бойца, которые только что провели спарринг и поняли, что ни один не ляжет в первом раунде.

Через тридцать минут кухня наполнилась ароматом. Это был запах праздника. Запах печёной рыбы, сливочного масла и трав. И где-то на грани восприятия тонкая, ледяная нотка, которую дала магия Верещагина.

— Гости ждут, — сообщил су-шеф, заглянув в зал.

Я вытащил противень. Рыба была великолепна. Золотистая корочка, нигде не лопнувшая кожа, шипы вдоль хребта торчали, как корона. Я аккуратно переложил её на огромное овальное блюдо.

Мы вышли в зал вместе. Я нёс блюдо, Верещагин шёл рядом, как адмирал сопровождает флагманский корабль. За центральным столом сидела компания, от которой у любого нормального человека начался бы нервный тик.

Граф Яровой. Рядом князь Василий Оболенский. И Максимилиан Дода, который, оказывается, приехал не только проверить стройку, но и поужинать с акулами. Было ещё несколько человек из местной элиты, чьи имена мне были не так важны.

— А вот и наши творцы, — пророкотал Дода, довольно потирая руки. — Запах, господа! Вы чувствуете этот запах?

Я поставил блюдо в центр стола. Осётр дымился.

Царская рыба для господ, которые считают себя царями жизни, — подумал я, но вслух произнёс: — Стерлядь, запечённая с травами и лимоном. Совместная работа.

Яровой перевёл взгляд с рыбы на меня.

— Совместная? — он приподнял бровь. — Значит, вы, Игорь, пошли на сделку с совестью и допустили магию в своё блюдо?

— Я допустил профессионала в свою работу, граф, — спокойно ответил я, беря приборы, чтобы разделать рыбу. — Пётр Семёнович добавил штрих, который подчеркнул суть, а не спрятал её.

Я сделал надрез. Кожа хрустнула. Мясо под ней было белоснежным, сочным, истекающим прозрачным соком. Я быстро и ловко разложил куски по тарелкам гостей. Никаких костей, только филе.

В зале повисла тишина. Я наблюдал за Яровым. Он отрезал маленький кусочек, отправил в рот и замер.

Вкус я знал, даже не пробуя. Сочность рыбы, усиленная «морозной» магией, пряность трав, кислинка лимона. Это был идеальный баланс. Холод и жар. Природа и искусство.

— Удивительно, — наконец произнёс Яровой. Его голос был ровным, но я уловил в нём нотки искреннего удивления. — Вы, Игорь, упрямец. Невыносимый, наглый, лезете куда не просят. Но этот осётр… это перемирие на тарелке.

Он посмотрел мне в глаза.

— Пока мы едим, войны нет, — продолжил граф, делая глоток белого вина.

— Войны нет, пока все сыты, граф, — ответил я, не отводя взгляда. — Моя задача — чтобы сыты были не только вы, но и те, кто не может позволить себе ужин в этом зале.

Князь Оболенский гулко рассмеялся, вытирая губы салфеткой.

— А он зубастый! Мне нравится. Верещагин, ты где откопал такого напарника? Стерлядь — во! — он показал большой палец. — Давно такой не ел. Как в детстве, у бабушки в имении, только лучше.

— Это заслуга Игоря, — Верещагин склонил голову. — Его техника обработки… скажем так, весьма физиологична, но результат оправдывает средства.

Максимилиан Дода подмигнул мне, явно довольный тем, как его протеже держится в высшем свете.

Ужин продолжался. Разговор перетёк на цены на зерно, логистику и предстоящие выборы в Думу. Меня больше не трогали, позволив стоять рядом с мэтром и наблюдать. Я видел, как едят эти люди. Они ели жадно, но красиво. Магия Верещагина и мои руки сделали то, чего не могли сделать сотни дипломатов — заставили их на полчаса забыть о своих интригах и просто наслаждаться жизнью.